8 марта

Восьмое марта

В подвале старого сталинского дома на Азовстальской запах прелой луковой шелухи конкурировал с  запахом кота Мурзика, вырвавшегося на мартовские просторы пустынных улиц Левобережья и,вероятно, погибшего под завалам соседнего дома. Именно там его, шмыгнувшего в первый подъезд, видела баба Маня  в последний раз живым.
Наш подвал был надёжным, сухим и тёплым. Изначально его разделили на отдельные секции по числу квартир. Когда-то здесь хранили уголь, потом — картошку, лук и консервацию, а позже и вовсе всякую всячину. Вдоль этих угольных отсеков тянулся узкий тёмный коридор, упирающийся в замурованный при Горбачеве  вход бомбоубежища.
Вот уже второй день за полуметровыми кирпичными стенами примерно каждые двадцать минут грубо ухал миномёт, и тогда с потолка на наш диван падала мелкая пыль.
Я протиснулся в нашу секцию, волоча за собой громоздкий, неудобный кусок сосновой рамы с рухнувшего балкона второго этажа.
— Всё, — прохрипел я, роняя деревяху на бетонный пол. — Быстро пилим, пока костёр у подъезда не погас. За Сартаной опять лупят, скоро и сюда прилетит. Надо успеть воду закипятить...
Елена даже не шелохнулась.
Она лежала в тусклом свете садовых фонариков на продавленном диване, подложив под голову скомканный пуховик, одетая в плотное шерстяное платье глубокого синего цвета, поверх которого была накинута белая пушистая шаль. Ноги в толстых вязаных носках были аккуратно поджаты. Волосы, обычно стянутые в тугой узел, сейчас были распущены по плечам и тщательно, волосок к волоску, расчёсаны. Тыльная сторона ладони покоилась на лбу.
— Я не буду пилить, — тихо произнесла она, не открывая глаз. — И костёр задолбал! У меня мигрень.
Я застыл с ножовкой.
— Какая мигрень? Лена, там за парком танковый бой.
— Ну и что? — Она открыла глаза. — Я устала, Влад. Вообще устала. Всё. Хватит. Дом этот, счета. Твой банк. Твои прожекты. Я же девочка. Я больше не хочу быть тягловой лошадью. Мужчины любят слабых женщин. Слабым рай обещан.
Я стоял в дырявом свитере, измазанный сажей, и молча смотрел на неё.
— Ты с ума сошла? У нас нет света и воды. Подъезд с торца сложился. Бабу Маню сегодня закопали… Какая женственность?
— Женская! — выкрикнула Елена. — А ты — мужчина. Ты и решай. А я буду болеть. И ждать заботы.
Она поправила шаль и отвернулась к стене.
Через полчаса к нам спустился дядя Коля — бывший слесарь из третьего подъезда, прокуренный, с серым от въевшейся штукатурки лицом. Он тащил в руке пластиковую канистру.
— Сосед, там на углу водовозку разбило, в воронке вода чистая стоит, — буркнул он, глядя на нас. — Пилку дашь? Я бруса отхвачу чуть-чуть.
— Бери.
Дядя Коля посмотрел на Елену в её синем платье и шали, на её аккуратно поджатые ноги. Пожевал губами.
— Тебе не холодно, дочка? — спросил он.
Елена не ответила, лишь страдальчески прикрыла глаза, всем своим видом показывая отстранённость от этого грубого мира. Дядя Коля перевёл тяжёлый взгляд на меня, молча взял ножовку и ушёл в темноту коридора.
Седьмого марта она не встала. Смотрела в бетонный потолок. Когда я принёс алюминиевую кружку «Мивины», она брезгливо повела носом.
— В этой кружке сажа. И почему ты мне её просто сунул? Корми.
Я сел на корточки. Взял увесистую мельхиоровую ложку, зачерпнул бульон и остановился на полпути к капризно округлившимся губам Леночки.
— Ложкой кормят в реанимации, — прошипел я.
— Я болею. Корми!
Я поднёс подрагивающую ложку к её губам. Она глотнула. Потом забрала кружку из моих рук, сделала нормальный, крупный глоток и тихо, без выражения сказала:
— Там у дяди Коли внучка плачет. У них смеси нет. Отдай им банку сгущёнки, что на полке с инструментом стоит.
— Ты же слабая, — буркнул я. — Это твой углеводный резерв.
— Отдай.
Она окинула меня быстрым, жёстким взглядом и тут же снова приложила ладонь ко лбу:
— Ой, виски... и затылок, гермошлем какой-то! Посиди со мной. Мужчина должен проявлять заботу.
Поздно вечером, когда за стеной ненадолго стихло, она заговорила в темноту:
— Завтра восьмое марта. Подари мне цветы. Хочу цветы. Как всегда, помнишь? Утром — пока я спать буду.
Утром я выполз во двор. Тускло. Морозно. Прислушиваясь к трескотне настырного пулемёта, я прополз на брюхе вдоль покосившейся ограды палисадника до первого подъезда и выковырял из промёрзшей земли помятый уцелевший пластиковый ярко-красный тюльпан.
Когда я вернулся в подвал и положил его ей на колени, она долго смотрела на красный пластик.
— Он искусственный. И в грязи… Ладно. Засчитано.
Она сунула пластмассовый цветок в карман пуховика.
А через два часа прилетело.
Сначала грохнуло так, будто дом ударили снизу. Стены качнуло. Потом сверху всё разом затрещало и загрохотало: ломались лестничные марши, рушились площадки, одно перекрытие пошло вниз за другим, стены выдавливало, плита цоколя раскололась. В подвальный коридор сверху хлынули пыль и битый кирпич, следом с глухим ударом рухнул кусок бетонной плиты. Ударная волна ворвалась обухом в уши, швырнув меня на спину. Адреналин. Миллисекунды полёта — растянутые, липкие, в абсолютной темноте, среди невидимых глазу, но ощущаемых всем телом осколков кирпича, кусков штукатурки и обломков мебели. Тишина. Бух! И снова пол вздрогнул. Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь вскочить, и в ту же секунду край обрушившейся плиты прижал левую ногу к полу. Торчащий из бетона ржавый кусок арматуры вошёл в бедро. Но боли тупо не было — адреналин.
Вздохнуть я не мог, только выдох. А во рту — солоноватый, железистый вкус крови и цементной пыли.
— Леночка, ты жива? С тобой всё хорошо? — как-то тихо прохрипел я, заглатывая и сплёвывая оседающую пыль.
В кромешной темноте послышалось шевеление. Я этого не слышал, я угадывал. Скорость восприятия вернулась вместе с ощущением частого, сбитого дыхания на моём лице и хрустом строительного мусора.
— Лена, это ты?
— Влад! — Её далёкий голос сорвался и прозвучал капризно. — Влад, ты где?! Я не вижу!
Теперь я слышал, как она ползёт по битому кирпичу из угла, где стоял наш старый продавленный диван, а её дыхание мне просто почудилось.
— Здесь...
Её руки ткнулись в моё плечо. Задрожали, торопливо скользнули ниже, нащупали бетонную глыбу и уходящее в мясо железо.
— Что это? Что это? У тебя тут всё мокрое… Встать можешь?
— Нет, — выдавил я, чувствуя, как она глубоко вдохнула и выдохнула. Её паника захлебнулась.
— Терпи, — сказала она ровным голосом.
Я ответил сдавленным мычанием.
— Сейчас остальные очухаются. Там дальше вроде не завалило.
Я промолчал.
— Так! — Она вцепилась мне в плечо. — Не молчи! — выкрикнула она. — Ты слышишь? Не молчи! Я сейчас!
В темноте вспыхнул тусклый свет — она нащупала и включила один из тех самых садовых фонариков. Осмотрелась. Нашла обрезок трубы. Подсунула подходящий кирпич как точку опоры вплотную к плите и вогнала трубу под бетон. Навалилась на рычаг всем телом.
Плита не сдвинулась.
— Тащи ногу! — надсадно выдохнула она.
— Не могу... — вытолкнул я из сухой гортани. — Давай ещё. Или позови кого-нибудь на помощь.
— Сейчас... — Она изменила угол опоры.
— Попробуй со смещением, — прохрипел я. — Или всё-таки позови кого-то.
— Сейчас!
Она переставила кирпич, вогнала трубу глубже под бетон и навалилась всем весом с каким-то диким, страшным криком.
Плита неожиданно поддалась вверх на несколько сантиметров.
— Ногу, ногу тащи! — услышал я голос дяди Коли.
Я рванулся, сдирая мясо об арматуру, и вывалился из-под бетона. Едва Елена отшатнулась, и её подхватил дядя Коля, рычаг рвануло вверх. По ноге горячим ручьём заструилась кровь.
— Дочка, ты сейчас ему чем-нибудь прихвати ногу, а я побегу за аптечкой! — Дядя Коля растворился в темноте.
Елена сорвала с плеч шаль. Вслепую, на ощупь обмотала её вокруг моего бедра выше раны, завязала тугой узел.
— Палку... палку какую-нибудь, быстро!
Под рукой не было ничего, кроме трубы-рычага, бетона и битого кирпича. И тогда она сунула руку в карман своего пуховика. Выдернула тот самый пластиковый тюльпан, просунула его толстый пластмассовый стебель под узел шали и начала с силой закручивать. Пластик гнулся, но каким-то чудом держал. Она крутила этот нелепый красный цветок, делая жесткую «закрутку», пока ткань не врезалась в ногу, как стальной трос. Затем намертво примотала стебель концами шали к ноге.
— Пошёл, — скомандовала она.
Она ухватила меня за воротник свитера двумя руками. Упёрлась коленями и ступнями в битый шлак и потащила спиной вперёд. Она задыхалась в цементном чаду, обдирала ноги о камни, снова наваливалась, но метр за метр волокла меня по тёмному коридору — туда, к заложенному хрущёвскому выходу, где в стене уже угадывалась пробитая ломом брешь.
— Пусти, дочка, я сам, — хрипло сказал из темноты дядя Коля, подхватывая меня под мышки.
Мы выбрались во внутренний дворик через загаженную поколениями отдушину сталинского бомбоубежища, когда солнце уже клонилось за разбитые крыши. Вокруг стояла странная тишина. Дядя Коля наложил поверх шали медицинский жгут, усадил меня на низкую бетонную клумбу.
— Вот и пригодилась аптечка, — подмигнул он мне. — А ты тогда, помнишь, говорил: «Не надо его обыскивать»…
Я криво усмехнулся, вспоминая окоченевший труп бойца с натовской аптечкой и вкусными галетами.
— А ты, дочка, режь ему штанину. Вот укол в бедро, антисептик. Бинт экономь.
Он тяжело поднялся и ушёл помогать остальным.
Елена сидела рядом со мной на корточках. На её щеке чернела сажа, волосы сбились в грязный колтун, изорванное платье висело нелепыми клочьями. Дрожащими, окровавленными пальцами она резала канцелярским ножом мои джинсы, умудряясь суетливо поправлять воротник моего свитера. Из перетянутой, измазанной кровью штанины торчал вплетённый в шаль красный пластиковый тюльпан.
Я посмотрел на неё, превозмогая пульсирующую в бедре боль, и криво усмехнулся:
— С восьмым марта тебя, Леночка.
Она медленно повернула голову. Посмотрела на меня долгим взглядом. Достала смятую сигарету и попробовала чиркнуть обломанной спичкой. Спичка рассыпалась.
— Мужчины любят слабых, да? — глухо спросила она, разглядывая сломанное дерево.
— Бывает, — просипел я. — Я люблю тебя всякую.
Она отбросила обломок спички и тяжело, отчаянно прижалась лбом к моему неповреждённому колену.
В районе шлаковой горы тяжело ухнуло.
— Нам ещё выжить надо, любимый.