Глава 2. Планету вращают поэты

Мы вошли в атмосферу медленно.

Слишком медленно.

Не потому, что «Глагол» не мог быстрее.

Капитан сам убрал скорость.

— Почему ползём? — спросил мальчик.

— Потому что планета почти не вращается.

— И что?

— И я не хочу выяснять на собственной шкуре, как у неё устроена погода.

Муза посмотрела вниз.

На одной стороне планеты лежал тяжёлый, почти неподвижный день.

На другой — ночь.

Между ними тянулась узкая полоса сумерек.

Будто кто-то разделил мир на две половины и забыл закончить работу.

— Красиво, — сказала Муза.

Капитан хмыкнул.

— Красиво — это когда потом не надо ремонтировать корабль.

***

Посадку мы сделали в полосе сумерек.

Там было прохладно.

Небо висело низко.

Деревья стояли боком, будто много лет росли под одним и тем же ветром.

Но ветра почти не было.

На площади перед нами толпились люди.

У каждого в руках был лист.

Кто-то читал.

Кто-то спорил.

Кто-то размахивал руками.

И почти все смотрели на огромную конструкцию в центре площади.

Она напоминала механизм часов.

Только вместо стрелок — рычаги.

Вместо циферблата — круг.

А в середине круга было написано одно слово:

**МЕРА.**

Я подошёл ближе.

— Что здесь происходит?

Мне ответил худой мужчина в длинном сером пальто.

— Мы спасаем поэзию.

— А планета почему не вращается?

— Это побочный эффект.

Капитан поднял брови.

— Какой ещё побочный эффект?

— Научный.

— Очень успокаивает.

***

Мужчина представился хранителем меры.

Имя своё не назвал.

Сказал:

— Имя мешает объективности.

Я уже начинал подозревать, что здесь будет весело.

Он подвёл нас к механизму.

На платформе стояли весы.

Слева клали стихотворение.

Справа — гирьки.

На гирьках были надписи:

рифма,

ритм,

смысл,

образ,

новизна,

глубина,

эмоция,

гражданственность,

простота,

сложность.

— И что вы делаете? — спросил я.

— Определяем качество.

— Стихотворения?

— Поэта.

Я посмотрел на него.

— Целиком?

— Разумеется.

— По одному стихотворению?

— Иногда по двум.

Муза тихо сказала:

— Щедрые люди.

***

К весам подошла женщина.

Положила лист.

Хранитель прочитал.

— Слишком просто.

Передвинул гирьку.

Весы качнулись.

— Недостаточно глубоко.

Ещё гирьку.

— Образ хороший, но рифма ожидаемая.

Ещё движение.

— Итог: 6,4.

Женщина побледнела.

— Это плохо?

— Средне.

— А вчера вы мне поставили восемь.

— Вчера был другой текст.

— Значит, я за ночь стала хуже как поэт?

Хранитель задумался.

— Формально — да.

Женщина ушла.

Мальчик посмотрел на меня.

— А если завтра она напишет гениальное?

— Будет гением до послезавтра.

Муза рассмеялась.

***

Капитан тем временем изучал механизм.

— Сергей.

— Что?

— Иди сюда.

Я подошёл.

За платформой уходил вниз огромный вал.

Он был связан с чем-то глубоко под землёй.

— Это что?

— Думаю, вращение планеты.

Я посмотрел на хранителя.

— Вы прикрутили свои весы к оси планеты?

— Конечно.

— Зачем?

— Чтобы обеспечить единый стандарт.

— Чего?

— Всего.

Капитан прикрыл глаза.

— Понятно.

— Мне нет.

— А мне уже да.

***

Оказалось, когда-то планета вращалась нормально.

Поэты писали.

Читатели читали.

Кто-то любил рифму.

Кто-то белый стих.

Кто-то песни.

Кто-то короткие четверостишия.

Кто-то огромные поэмы.

Потом возник спор.

Как понять, кто лучше?

Сначала спорили часами.

Потом сутками.

Потом решили создать объективную систему.

Чтобы больше не спорить.

Составили критерии.

Потом добавили новые.

Потом уточнили старые.

Потом сделали весы.

Потом кому-то пришла в голову блестящая мысль:

если система действительно объективна, её надо связать с чем-нибудь объективным.

Например, с движением планеты.

— Чтобы качество поэзии поддерживало вращение мира, — гордо сказал хранитель.

— И как успехи? — спросил я.

Он посмотрел на неподвижное небо.

— Есть отдельные трудности.

***

Мы подошли к следующему автору.

Старик держал тонкий лист.

Четыре строки.

Хранитель скривился.

— Слишком коротко.

Старик пожал плечами.

— Мне хватило.

— Четыре строки не могут содержать достаточно материала.

— Мне хватило.

— Где развитие?

— Там.

— Где?

— Между первой и последней.

Хранитель раздражённо посмотрел на меня.

— Вот с такими и возникают проблемы.

Я взял лист.

Прочитал.

Четыре строки.

И вдруг вспомнил вчерашний ручей.

Маленький.

Почти невидимый.

Но его хватило, чтобы запустить корабль.

Я вернул лист старику.

— Мне тоже хватило.

Хранитель записал что-то в таблицу.

— Вы необъективны.

— Конечно.

— И вас это не тревожит?

— Пока нет.

***

Следующей подошла девушка.

У неё было длинное стихотворение.

Хранитель прочитал половину.

— Много лишнего.

Она забрала лист.

— Для кого лишнего?

— Для стандарта.

— А для меня не лишнее.

— Стандарт важнее.

— Тогда пусть стандарт и пишет.

На площади кто-то засмеялся.

Хранитель покраснел.

Я посмотрел на Музу.

— Вот это уже интересно.

***

Проблема была не в том, что критерии плохие.

Ритм существует.

Рифма существует.

Образы существуют.

Мастерство тоже существует.

Проблема начиналась в тот момент, когда разные вещи пытались измерить одной линейкой.

Будто романс, рок-н-ролл, эпиграмма и молитва должны выигрывать одно и то же соревнование.

Поэтов поставили в очередь.

И каждому сказали:

— Будь непохожим на других.

Но сначала соответствуй нашим требованиям.

Получилось удивительно.

Чем сильнее они пытались определить лучшего поэта, тем медленнее вращался мир.

***

Капитан нашёл причину окончательной остановки.

В механизм забился клин.

Огромный железный клин с надписью:

**ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНЫЙ КРИТЕРИЙ.**

— Кто его туда вставил? — спросил капитан.

Хранитель отвёл глаза.

— Коллективное решение.

— Конечно.

Мальчик потрогал клин.

— А вытащить?

— Нельзя.

— Почему?

— Тогда мы потеряем объективность.

Капитан посмотрел на него.

— Зато приобретёте сутки.

***

Мы попробовали тянуть.

Клин не двигался.

Пришлось искать другое решение.

Муза предложила:

— А если перестать взвешивать?

Хранитель ужаснулся.

— Тогда каждый будет думать что хочет!

— Уже страшно.

— Начнётся хаос!

Старик с четырьмя строками сказал:

— Может, сначала попробуем?

Девушка с длинным стихотворением добавила:

— Хуже всё равно уже не вращается.

Аргумент был убедительный.

***

Весы остановили.

Сначала ничего не произошло.

Потом под землёй что-то глухо ударило.

Клин дрогнул.

Капитан крикнул:

— Ещё раз!

Поэты начали снимать свои тексты с платформы.

Кто-то смеялся.

Кто-то боялся.

Кто-то всё ещё спрашивал:

— А как теперь понять, кто лучший?

Никто не отвечал.

Механизм застонал.

Клин вышел на несколько сантиметров.

Мы ухватились все вместе.

Я.

Капитан.

Мальчик.

Муза.

Старик.

Девушка.

Даже хранитель.

— Тяните!

Клин вылетел.

Все упали.

А планета сдвинулась.

Совсем чуть-чуть.

Но тень на площади поползла.

Люди замолчали.

Потом кто-то закричал:

— Смотрите!

Солнце двигалось.

***

Вечером мы сидели у «Глагола».

Планета медленно набирала вращение.

Пока ещё недостаточно.

Но уже жила.

Мальчик спросил:

— Так кто из них был лучший?

— Не знаю.

— А как узнать?

— Зачем?

Он задумался.

— Ну… чтобы знать.

— Что именно?

Мальчик не ответил.

Муза сказала:

— Может быть, иногда достаточно понять, кто тебе нужен.

Я посмотрел на неё.

Хорошая мысль.

Не лучший поэт вообще.

А тот, чьи строки сегодня попали именно в тебя.

Завтра это может быть другой.

Потому что и ты завтра будешь другим.

***

Я записал:

**Поэт отличается не тем, что его можно поставить выше другого.**

**Он отличается тем, что создаёт свой способ видеть мир.**

А задача читателя — не всегда определить место автора в таблице.

Иногда важнее войти в его мир и понять:

что здесь есть такого, чего не было в моём?

***

Перед взлётом к нам подошёл хранитель.

Без серого пальто.

Без таблицы.

Просто человек.

— Я написал стихотворение, — сказал он.

Муза улыбнулась.

— И сколько баллов?

Он помолчал.

Потом тоже улыбнулся.

— Не знаю.

— Страшно?

— Очень.

Я протянул руку.

— Давайте.

Он не отдал лист.

— Нет.

— Почему?

— Сначала сам перечитаю.

Мы уже поднялись на борт, когда он крикнул снизу:

— Сергей!

Я обернулся.

— Что?

— А если мне самому понравится — это считается?

Я ответил:

— С этого можно начать.

«Глагол» поднялся.

Планета под нами медленно вращалась.

А на дальней стороне горизонта мигал маленький огонь.

Один раз.

Пауза.

Ещё раз.

Потом ещё.

Капитан посмотрел на экран.

— Сигнал.

— Откуда?

— С острова.

Муза наклонилась к иллюминатору.

— У него есть название?

Капитан проверил карту.

— Нет.

Я улыбнулся.

После планеты, где всему пытались назначить место и оценку, мы летели к месту, которому не назначили даже имени.

**Сергей Бухдрукер**