Глава 37. Строка, которую не показали

Наутро девочка пришла в библиотеку раньше Марины Сергеевны. Мяч она оставила дома, а сложенный листок всё ещё носила в кармане.

— Я дописала, — сказала она. — Теперь не знаю, получилось стихотворение или просто рассказ о вчерашнем дне.

— Можно прочесть?

Она положила листок на стол, но не отпустила его.

— Если покажу, вы сразу начнёте исправлять?

Я убрал руку.

— Сначала прочту.

Девочка развернула бумагу. Первая строка рассказывала о мяче, укатившемся мимо ворот. Дальше появлялась дорога домой и брат, который ждал у подъезда. Она не написала, из-за чего они поссорились. В конце мяч останавливался у его ботинка.

Я прочёл ещё раз. Стихотворение не объясняло, помирились они или нет. Брат мог поднять мяч, оттолкнуть его обратно или пройти мимо.

— Вы молчите, — сказала девочка.

— Думаю о последней строке. Я жду, что брат сделает дальше.

— Я тоже ждала, когда писала.

Она наконец отпустила листок.

— В жизни он отдал мне мяч. Но если я это допишу, стихотворение закончится слишком быстро.

В дверях появилась Марина Сергеевна с коробкой возвращённых книг. Она услышала последние слова и поставила коробку на пол.

— Ты вправе закончить стихотворение раньше, чем закончился день, — сказала она.

Девочка улыбнулась, но тут же снова нахмурилась.

— А если брат прочтёт и решит, что я написала, будто он злой?

Вчера в библиотеке мы говорили, что нельзя принимать лирического героя за автора. Сегодня рядом был настоящий человек, который мог узнать свой подъезд, мяч и вчерашнюю ссору.

— Ты хочешь ему показать? — спросила Марина Сергеевна.

— Хочу. Только боюсь.

Я собирался сказать, что брат обязательно поймёт. Вовремя остановился: я не знал, что он услышит.

— Можно сначала спросить, готов ли он прочесть, — сказал я. — А потом выслушать его.

— Даже если скажет, что всё было не так?

— Особенно тогда.

Девочка сложила листок вчетверо и убрала в карман. Решения она ещё не приняла.

Пока Марина Сергеевна разбирала книги, я прошёл вдоль полок. У окна сидела женщина и писала на открытке. Она заполнила несколько строк, зачеркнула обращение и взяла новую.

— Извините, — сказала она, заметив мой взгляд. — Не могу решить, с чего начать.

— Человека давно не видели?

— Видела вчера. От этого ещё труднее.

Она не стала рассказывать, кому пишет. Я отошёл. После разговора с девочкой мне хотелось узнать каждую историю, но чужая открытка не становилась моей только потому, что я заметил зачёркнутое слово.

У стола выдачи девочка всё ещё стояла с рукой в кармане.

— Я придумала, — сказала она. — Сначала покажу брату. А если он не захочет читать, попрошу Марину Сергеевну послушать.

— Приходи, — ответила учительница.

Девочка выбежала за дверь. Я смотрел, как она пересекает двор, и вспомнил свои рецензии. Я привык отправлять их после чтения: находил точную деталь, задавал вопрос, нажимал кнопку. Иногда ответ приходил. Иногда нет. Теперь мне представился момент по другую сторону письма — человек видит обращение и ещё решает, впускать ли его в свой день.

Дома я открыл черновик главы о библиотеке. В нём была красивая концовка: девочка читает стихотворение брату, они мирятся, мяч снова летит в ворота. Я написал её вчера поздно вечером, не дожидаясь событий.

Я удалил абзац.

Вместо него записал, как она сложила листок и ушла, пока ответа ещё не было. От этого глава стала менее завершённой, зато в ней осталось место для брата. Он мог сказать что-то, чего ни девочка, ни я не предусмотрели.

Телефон лежал рядом. На экране была открыта страница стихотворения Ирины Архангельской «Если я вдруг исчезну...». Я собирался прочесть его после работы, но теперь заметил в названии обращение, на которое трудно ответить равнодушно.

За окном люди с сумками расходились у перекрёстка. Я взял телефон и начал читать.