Танец отражения

В то утро река свернулась в кольцо и потекла вокруг одного-единственного камня. И некий человек обнаружил, что его отражение начало танцевать, хотя сам он стоял неподвижно, как вкопанный.
Это не было рябью или обманом зрения. Отражение вращалось с такой торжественной медлительностью, словно само время намеревалось вернуться к началу — туда, где оно еще не стало временем, а было чистой возможностью. Есть два течения: необходимое, которое не может не течь, и возможное, которое течет лишь потому, что ему дозволено, — и потому в любой миг может свернуться в кольцо.
Назовем его просто Стоящий. Он стоял на берегу, глядя вниз. Рука его была занесена — он хотел зачерпнуть воды — и застыла. Рука оставалась поднятой весь день, всю ночь и еще семь лет.
Таково первое состояние, о котором не говорят вслух: тело замирает в позе, в какой застало его начало, и ждет срока, назначенного не им.
Но вернемся к отражению. Оно танцевало — и танец этот был возвращением. Всякая форма, отпав от Сущности, тоскует о возвращении назад: как река — к морю, как капля — к океану. С каждым оборотом отражение теряло случайное: сперва тень, потом цвет одежды, потом черты лица, — пока не остался лишь чистый круг, совершенный и безымянный.
И тогда Стоящий увидел: река исчезла. Русло высохло. Остался лишь камень — и на камне, из самой его воли к цветению, вырос лотос.
Таково второе состояние, о котором молчат: ужас пустоты, а в сердцевине ее — цветок. Он вспыхивает и гаснет, и все возвращается на место — река снова течет, рука снова занесена, — но ничто уже не прежнее.
Шли годы — хотя, может, казалось, что они шли: кто поручится за время возле камня, вокруг которого река свернулась в кольцо? Там время — как орех: скорлупа и ядро одно, и делить их — грех против целостности.
И вот — камень раскрылся. Из него поднялись три сосуда: в первом — прозрачное, как силлогизм, во втором — темное, как экстаз, в третьем — белое, как равновесие.
И Стоящий, чья рука после семи лет наконец смогла опуститься, потянулся и выбрал третий. Не от мудрости выбрал: рука, семь лет провисевшая в воздухе, устала от крайностей и сама потянулась к середине. Ибо лишь она хранила в себе тайну равновесия, ту самую, которая не позволяет экстазу сжечь сосуд, а логике — высушить его содержимое.
Когда он выпил, наступило третье. Он ощутил силу, способную повернуть реку вспять, расколоть камень, приказать лотосу цвести вечно. Мощь ощущалась в ладони, как раскаленный уголь. Он знал всем своим существом, что малейшее злоупотребление этой силой низвергнет его в прах, ибо четвёртый уровень есть порог, за которым начинается либо всё, либо ничто, и нет третьего исхода, кроме падения в собственную бездну.
И он не повелел. Он сжал кулак — и разжал. Сила ушла обратно в камень. Камень потемнел. Река ускорила круговой бег.
А отражение к тому времени почти утратило человеческий облик. Оно стало огненным венцом, кометой, падающей к воде, — еще миг, и небо рухнет в реку. И останется лишь То, у чего нет имени на человеческом языке, а на языке ангелов оно звучит как непроизносимое «Он».
«Не ищи — и найдешь», — прошептали река, камень и лотос одним голосом — вблизи Сущности все голоса сливаются. «Ищущий находит лишь то, что уже знал. Перестань искать реку — и станешь морем. Перестань искать отражение — и станешь светом».
И тогда Стоящий понял — не умом, а сердцем, расширенным до небосвода, — что танец отражения был не зрелищем, а молитвой. Что всякое вращение есть возвращение случайного к Необходимому, формы — к Сущности, множества — к Единому. Что он сам — и первый, и последний, и пославший потоп, и утонувший в нем, и построивший ковчег, и срубивший для него кедр.
Рука его опустилась. Ладонь коснулась воды. И в тот миг, когда кожа встретилась с поверхностью, отражение — огненная комета, венец, чистый круг — влилось в его руку и поднялось по венам к сердцу, и сердце расширилось до размеров неба, и небо свернулось до размеров точки, и точка расцвела лотосом, и лотос стал рекой, и река — морем, и море — каплей на его реснице.
Туман в долине расступился. Не стало ни Стоящего, ни реки, ни камня, ни отражения. Остался лишь танец — нисхождение и восхождение сразу, — где форма и Сущность перестали различать друг друга, как пламя и свет, слово и молчание.
А где-то далеко, на холме в желтых цветах, гусь, которого семь дней варили в котле, поднял голову и ухмыльнулся. Ибо и низшая душа в свой черед вернется к Сущности — и ухмылка ее станет молитвой, а сопротивление — покорностью.
Господи, если спросишь меня о мосте тоньше волоса — отвечу: зачем Тебе мост, когда Ты и есть берег, и река, и стоящий на берегу, и уже перешедший, не замочив ног? Зачем Тебе огонь, если Ты — хозяин не бани, а самого пламени? Оно не жжет, а светит — тем самым белым светом из сосуда, который я выбрал, когда рука моя опустилась после семи лет.
Аминь. Да вернется капля в океан, да ухмыльнется гусь из котла, да взлетят черепахи на крыльях. Ибо невозможное — лишь другое имя Необходимого. И все, что кажется абсурдом, — молитва на языке, который мы забыли, но помнит наше отражение, танцующее на реке, свернувшейся в кольцо вокруг камня, который есть не камень, а точка, которая есть не точка, а всё.