Рождение сказки

Рождение сказки

Беззвучно открываются двери, и, нарушая законы времени, в дом входит Творец с фолиантом в левой руке и прогулочной тростью в правой, рабочей. Одет он несколько странно, примет возраста не имеет, зато имеет огоньки в самую малость прищуренных глазах. За окном черным-черно, самое время разыграть пьесу, персонажи появляются отовсюду, декораций не нужно, нужно только взять в руки книгу Шварца.
Сам он, вероятно, не прозревал своей обречённости на сцену, но мы с вами можем окинуть мысленным взором его жизнь от самых истоков до первой написанной сказки и с уверенностью подтвердить: да, это был фатум, нечто сродни греческому року, но с поправкой на место и время рождения: Россия, перелом веков. Да какой перелом, с хрустом судеб, с немыслимой сновиденной перетасовкой сюжетов. Ну и Пушкин, конечно, хранил, хотя Евгений и полюбил его не с ранних лет, а много позже. Как-то видимо Александр Сергеевич, чей вольнолюбивый Пегас никогда в стойле не пребывал, устроил, что в Майкопе Жене суждено было обрести счастье не где-нибудь, а в Пушкинском народном доме, к тому же счастье сразу двух родов, ведь располагался там не только любительский театр, где выступали Шварцы-родители, но и библиотека, хранившая неисчислимые богатства для обделённого детскими книгами мальчика. Если говорить точнее, то было у него их только три, но он из домашних шкафов доставал и взрослые, хотя до поры до времени читал весьма свободно от авторского замысла: пропуская то, что не по душе, выхватывая куски позанимательнее и перемещаясь по тексту в любом направлении, если надо, то и от конца к началу. Ну что за привычка? Нехороша, но не она ли впоследствии помогла драматургу обращаться с материалом нелинейно? Ничего даром для таких детей не проходит, ничего незначимого с ними не случается.
Чему быть, того не миновать, усилиями воли, пусть и благонамеренной, фатума не переломишь. И, решив под влиянием родителей стать юристом, зачисленный вольнослушателем в частное заведение – Московский университет Шанявского, юный Шварц, молниеносно разочарованный дотоле вожделенным городом,  непостижимым образом попадал в Третьяковку, в цирк Зимина или в Камергерский переулок много чаще, чем в лекционные залы, где, надо сказать, занятия шли вечерами. Не судебные процессы его влекли, а процессы, протекавшие в душах людских, преломлённые сквозь прихотливую писательскую оптику и вынесенные на всеобщее обозрение – на сцену. В тетры он, по собственному признанию, «таскался охотно», а ещё полюбил доступный уценённый московский шоколад. Вскоре незадавшемуся обнищавшему студенту пришлось вернуться домой.
По втором приезде в Москву, снова связанном с поступлением в университет, на этот раз государственный, юноша обнаружил, что привлекательного здесь гораздо больше, чем он рассмотрел двумя годами прежде. Но снова влекли его к себе театры, а отнюдь не студенческая скамья.
 Впрочем, история уже достала для него, как лукавый фокусник из рукава, негаданную карту, зловещего джокера,– испытание театром, но не художественным, а безобразным и людоедским – театром военных действий. Нарастало ощущение нереальности происходящего, не могло на его веку произойти ни мировых войн, ни революций, тем более таких бесповоротных, не похожих на события пятого года, которые он застал мальчишкой. Однако сначала Первая Мировая, а тремя годами позже и революционная стихия, вступили в свои права, только воспринимал их Евгений как актёр, исполнитель ролей. Одновременно с артистом в его сознании жил и наблюдатель, играя, может быть, главенствующую партию.
Ледяной поход оставил сказочнику по себе пожизненную память, которую нельзя было выплеснуть на бумагу, и нельзя было подретушировать, она проступала в повседневности тремором. Конечно, о его причине мало кто знал, и непосвящённым могло казаться, что жест этот предвещает колдовство, что пальцам мастера не терпится взяться за перо и выпустить в свет ещё одного персонажа, вылепить ещё один мир. И, как знать, не встретилась ли юному Шварцу в бою ипостась Ледяной девы, более жуткая и знающая, чем их с Андерсеном общая Снежная королева? К счастью, ни жизни, ни веселья она у Евгения отнять не смогла, и после демобилизации он делает ещё одну попытку получить высшее образование, на этот раз в Ростове-на-Дону, и снова им завладевает театр, только теперь он уже актёр не в фантазиях, а на самом деле.
Он пирует во время чумы, он, добрый и, несмотря на военный опыт, всё ещё очень наивный, перевоплощается в Сальери. Вот когда Пушкин вступил в свои права, вот когда Шварц всей своей сутью, всем нутром почуял правдивость его слов. Ведь и Ростов эпохи Гражданской войны заставлял думать и действовать так, как если бы по его улицам гуляла, сея смерть, сама чума. Тем более, что и вполне реальные тиф и дифтерит убивали часто и жестоко.
Ростовская Театральная студия помещалась в изысканном особняке Черновых, с причудливой лепниной, декоративными вазами и стойкими кариатидами меж выходящими на проезжую улицу окнами второго этажа. Хозяева потеснились по доброй воле, их дочь и зять и сами примкнули к студийцам, а владельцы укрылись где-то в глубине прелестного дома, время от времени приглядываясь к творимым молодёжью чудесам. Для постановок всё больше предпочитали произведения поэтические, которые читали, сохраняя при декламации заложенный автором ритм.
В Ростове тех лет мечтали не о шоколаде, а о хлебе, и юные актёры без пайка не остались, потому что театр вскорости получил статус государственного. Раздавали хлеб прямо в особняке, была и небольшая зарплата, и право на обед в городской столовой. Язык драмы тоже стал для Шварца хлебом насущным.
Лучшие чудеса делаются руками и волей живых, и часто тех, кто уже находится на грани надмирного.
Режиссёр Аркадий Надеждов ставит в студии «Гондлу» Николая Гумилёва, и весть об этой постановке доходит до автора, весть настолько хвалебная, что по пути в Крым поэт выходит в Ростове ex machina послушать чтение его драмы актёрами и клянётся помочь им обрести больше простора и больше зрителей. У Гумилёва состоялся разговор с Луначарским, и тот согласился, что такому театру надо работать на петроградской сцене.
Когда рождённый в Ростове коллектив в декабре двадцать первого года переедет в Петроград, Гумилёв уже будет расстрелян.
Студия распадётся, но все участники сохранят любовь к слову на всю жизнь, а Евгений Шварц, вскормленный лучшими драмами, впитавший на глаз и на слух множество прекрасных пьес, перейдёт из актёров в авторы. Это волшебное превращение откроет ему двери в дома и сердца. Первой его зрелой пьесе – «Ундервуд» – скоро исполнится век. Сегодня герои Шварца живут на страницах книг, в театре, на экране. И сам он, человек с грустной улыбкой и проницательным взглядом, разговаривает со зрителем и читателем, когда тот открыт для разговора. Да, да, если вы познакомились в детстве с Золушкой-Жеймо, а в юности узнали о влюблённом Медведе и Ланцелоте, Шварц вас никогда не бросит, просто найдите для него время. Декораций не нужно, они в вашем воображении.