В дальний путь

В дальний путь

Молочная синева прятала от Веры силуэты елей, плавно перетекавших от одной станции к другой, рассвет близился, он грозил вывести из полусна, где она скрывалась от подлинного, искорёженного мира, в котором её внук остался без матери. Пока она едет в поезде, пока она не увидела глаз сына, ещё можно быть собой и представлять, что ничего неотвратимого не случилось, что Лика однажды вернётся.
Напротив на синей не застланной полке сидела огромная птица с глубоким взглядом, она вперилась Вере в лоб, как будто там была красная точка, как у индианки. Конечно, это была просто женщина, просто попутчица, но держалась она нахохленно и нелюдимо, скрестив концы шали так, словно это были огромные тёмно-синие крылья.
Рассвет вторгался неумолимо, хвойные лапы обретали чёткость, розовые и пунцовые волны сменяли друг друга, смешиваясь, как акварель. Вскоре они растворились в безмятежно голубом небе, и вдоль железнодорожных путей возникли алые маки, цветы тянулись, тянулись и не думали исчезать, словно призывая счесть их каким-то знаком.
Явилась вышколенная не хуже стюардесс проводница с одетым в изысканный наряд стакане, и Вера принялась изучать железное узорочье - сперва взглядом, а потом и мизинцем правой руки, в этот момент ей казалось, что ничего важнее не существует. Ели, маки, стакан, ели, маки, стакан, ели, маки, птица.
Она везла с собой Бажова, книжку, которую любил в детстве её сын. Вера находила её слишком уж непритязательной: тоненькая, с чёрно-белыми картинками. Тяжёлые роскошные тома сказов появились в их доме позже. Птица впилась в Веру пронзительным взглядом, подметив лёгкое пренебрежение, с которым та положила книгу на столик. Положила и тут же о ней забыла и снова вгляделась в окно, оказалось, что маки становились всё ярче и ярче, она заворожённо наблюдала за густеющей краснотой, пожалуй, не менее часа, сомнений не было: цветы налились бордовым, и глядеть на них стало нестерпимо. Она поднялась и пошла в тамбур покурить и прислушаться к неудержимому стуку колёс, а когда вернулась, услышала, что из репродуктора несутся всегда любимые, но сейчас обернувшиеся насмешкой слова: «И быстрее, шибче воли поезд мчится в чистом поле».
Птица вязала, чему-то усмехаясь, спицы быстро мелькали, странно, но Веру это обнадёживало, хотя, конечно, никакой логической связи между чужим рукоделием и её надломившейся жизнью быть не могло.
Москва встретила прохладой и запахом мокрого асфальта, обволокла свежестью и подтолкнула к настоящему. Сын на вокзал не пришёл, ему слишком трудно было совершать привычные простые действия: мысли о жене сбивали с размеренного такта. Она увидела, как Птица опрометью понеслась к метро, и поплелась следом. Оказалось, что дальше им не по пути: их поезда шли в разные концы.
Птица, которую на самом деле звали Ией, села и достала из рюкзака добычу: точно такой же сборник Бажова украли у неё в больнице, тогда она лежала в детской кардиологии. Нецветные иллюстрации окрасили её день в ослепительные цвета, ехать было далеко.