Шрам

По стенам бродили диковинные звери, похожие на сытых котов, только очень большие. Авдотья умела различать тигров, пум и гепардов: девочка, которая жила в этой комнате раньше, показывала ей их в толстых книжках. Теперь здесь никто не жил, обещали скоро устроить для ребят школу, а девочку ту, Катю Кобылину, называли единоличницей.
Смеркалось, стрекотали сверчки, хотелось свернуться в клубок. Катя недавно ночевала в доме Авдотьи, но весь вечер смотрела как будто сквозь неё. Обижаться не приходилось: подружка уезжала навсегда куда-то далеко-далеко, где нет собственной детской, а может, и вообще ничего радостного.
Пора ужинать, вспомнила Авдотья и неохотно пошла к дверям, вдруг она потеряла равновесие, неловко взмахнула руками и шлёпнулась на пол: споткнулась о волчок. Боль забилась в голове, как будто хотела вырваться прочь, вой девочки слышали, говорят, за рекой, старый Матвей поперхнулся краюхой, а кривая Анфиса уронила полное ведро парного молока.
Плоть от носа до губы разорвалась на две неровные части: не повезло, упала лицом на чернильницу с расколотым горлышком. Вкус крови, которую девочка судорожно сглатывала, перед тем как набрать воздуха в лёгкие для нового крика, запомнился ей на всю жизнь, солёного она с тех пор в рот не брала.
Лекаря в селе не было, везти в город было некому, да и платить врачу нечем. Рукодельница знахарка, пользовавшая и скот и народ, зашила рану серебряной иглой с шёлковой ниткой, заставив Авдотью опрокинуть две стопки припрятанной для мужа к празднику водки.
Через месяц, несмотря на строгие запреты соваться к Кобылиным, изуродованная ослушница отправилась в усадьбу снова, скрываясь от вездесущих взрослых, сделала несколько ходок и перетащила к себе во двор все ценности, которые нашлись в пустынных комнатах барских хором. Зловредный волчок тоже.
Она сложила сокровища в дровяном сарае и приходила любоваться в тот час, когда дела были переделаны, ужин почти готов, но садиться за стол ещё не полагалось. Бежевый, чуть розоватый, восковой ангел полновесно размещался на девчоночьей ладони. Авдотья помнила, как он покачивался на ёлке рядом с золочёными орехами и деревянным лебедем, теперь она и на эту дивную птицу смотрела каждый вечер. Книг набралось с полсотни, читать её научила Катя, сперва Авдотья разбирала удивительные истории медленно, по складам, но даже не заметила, как стала видеть по три строки сразу.
Шрам перекосил изящное лицо, над губой дурнушки он, может быть, смотрелся бы не столь вызывающе. Перед зеркалом Авдотья и прежде крутиться не любила, а теперь без большой необходимости и вовсе в него не заглядывала.
Умываясь, прежде чем прикоснуться к шраму, она всегда вдыхала поглубже, и всегда старалась, набрав в горсти воды, просто окунуть туда рот, чтобы не чувствовать под пальцами мягкий вывороченный рубец. Шли годы, она так и не научилась не замечать его. А вот Гаврилу, мужа, шрам не пугал: когда он заявлялся домой, чаще всего был настолько пьян, что всяких там мелочей не видел, зато видел иное, трезвым не ведомое.