Свет красоты богочеловечества

«Приветствуют вас все братия. Приветствуйте друг друга святым целованием.
Моё, Павлово, приветствие собственноручно.
Кто не любит Господа Иисуса Христа, проклятие, маран-афа.
Благодать Господа нашего Иисуса Христа с вами,
и любовь моя со всеми вами во Христе Иисусе. Аминь».
(1 Кор. 16:20–24)

Статья-размышление: «Свет Истины и Хлеб с Солью и Вином надсущной жизни: русское слово о любви, покаянии и Евхаристии»

СВЕТ КРАСОТЫ БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Всякая высказанная обмирщённая, секулярная мысль — ложь в очах Божиих. Только написанное кровью сердца, в нетварном лампадном свете Духа Мирна, — Истина. Так слагалось Благовестие, или, точнее, Песнь песней Истины и Любви — о каждом из нас в отдельности и обо всём человечестве. Какой же красоты мир в нетварном свете Евангелия — знали бы вы!

Любовь — это Истина. Это соль жизни, это Вселенная Красоты Богочеловеческого подобия и образа действий: в каждой мысли, в каждом движении сердца, в детской простоте, смирении и кротости, в эвдемонии добродетелей. Это Нетварный Свет Истины, и он есть краеугольный камень в храмах души и тела, примиренных, как воскрешённый Авель и покаявшийся Каин, добровольно распявшийся справа от Логоса.

Для горения человекобожеских душ нужен Нетварный свет Истины в благодати Святого Духа, осеняющего мир со дня Пятидесятницы, — через рождение свыше во Христе, крестясь, облекаясь в Единородного Логоса, Богочеловека, входя вратами Экклесии, Китежа, Града Господня, Царствия Божьего на земле — в каждом моменте жизни, в агапе, любви ко всей красоте вселенской, ради самого отчаявшегося человека, ставшего горше скота, продавшего душу дьяволу за тридцать серебряников комфорта.

Но сердце не может гореть долго без пищи. И вот здесь — самая главная, самая центральная мысль: хлеб насущный, о котором мы просим в молитве «Отче наш», есть не только телесная нужда, но прежде всего — Хлеб Жизни, Сам Христос. «Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда» (Ин. 6:35). Этот Хлеб — Евхаристия: ежедневная пища души, без которой всякое доброе намерение быстро истощается. Мы должны вкушать этот Хлеб каждый день — не только в Таинстве, но и в каждом деле, где любовь становится поступком, где покаяние становится шагом, где прощение становится силой.

Именно в Евхаристии рождается та самая «мы»-общность: сетевая «МЫ», где люди держатся не выгодой и не страхом, а взаимной ответственностью и любовью. Хлеб Христов, ежедневно вкушаемый, делает из отдельных сердец единый организм, способный нести свет даже в самую густую тьму. Из этого принятия выросла и вся историческая правда Руси: не в силе, не в наживе, а в способности терпеть, жалеть, прощать, нести крест за другого. Русь приняла Христа не как идею, а как Хлеб Жизни.

В этом свете особенно слышны слова апостола Павла, звучащие как удар колокола в тишине: «Кто не любит Господа Иисуса Христа, проклятие, маран-афа» (1 Кор. 16:22). Это слово страшно не своей громкостью, а своей точностью. Оно не про «наказание сверху», а про состояние сердца: тот, кто не любит Христа, сам себя отсекает от Источника Жизни. «Маран-афа» — «Господь грядет» — словно ставит перед человеком последнюю черту: время идёт, и встреча неизбежна.

Особенно горько, когда эту формулу словно примеряют на тех, кто должен был бы быть её противоположностью, — на христиан, насквозь пропитанных фарисейской закваской. Не тех, кто открыто отвергает Христа, а тех, кто носит Его имя, ходит в храм, знает каноны, но в сердце своём давно превратил райский дар любви в авгиевы конюшни расчёта и самодовольства. Ведь легко фарисейская закваска превращает всё святое в свою противоположность: милостыня становится поводом для похвалы, пост — способом показать свою «правильность», молитва — списком требований к Богу. А ближние становятся не образом Христа, а неудобной проблемой.

Христос предупреждает: «Берегитесь закваски фарисейской» (Мф. 16:6). И одновременно даёт притчу: «Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё» (Мф. 13:33). Одна закваска тихо преображает всё тесто — это закваска Христова. Другая незаметно разъедает сердце, подменяя любовь правилом, а совесть — расчётом: это закваска фарисейская.

Сегодня свобода чаще всего понимается как право делать то, что хочется, как отсутствие внешних ограничений. Её лозунг: «Я имею право», её логика: «Мне должны», её мера: «Сколько я получил». В такой трактовке свобода становится страстью — страстью к самоутверждению, к обладанию, к первенству любой ценой. Это и есть та самая «страсть свободы»: свобода не как освобождение от рабства греха, а как право на него.

Апостол Пётр прямо обличает такую свободу: «Обещают им свободу, будучи сами рабы тления; ибо кто кем побеждён, тот тому и раб» (2 Пет. 2:19). То есть эта свобода — на самом деле рабство: рабство страстям, привычкам, моде, общественному мнению. Человек думает, что свободен, потому что выбирает сам, но на деле он выбирает то, что ему уже подсказали реклама, тренды, страх быть «не таким, как все».

На греческом языке состояние подлинной духовной свободы выражается словами, связанными с освобождением и истиной. Ключевое место — слова Христа: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32). Греческое слово здесь — ;;;;;;;;; (eleuther;;), «делать свободным», «освобождать». То есть свобода в христианском понимании — это не право на произвол, а освобождение от рабства греху и страстям.

Ещё одно важное слово — eleutheria, «свобода». Но в христианском контексте она не означает «делай что хочешь», а указывает на свободу во Христе: «Где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17). Эта свобода — дар Духа, она проявляется не в праве требовать, а в способности отдавать, не в праве судить, а в готовности прощать.

Греческое apeleuther-sis, «освобождение», «отпущение», помогает понять, что речь идёт не о снятии внешних оков, а о внутреннем освобождении человека от власти страстей, от диктата «я хочу». Такое освобождение совершается благодатью, и его видимым и необходимым знаком становится Евхаристия.

«Серый двойник» Церкви: путь к равнодушию. Его главная работа — вести к равнодушию. Равнодушие здесь не просто «ничего не чувствую», а страшная подмена: когда человек перестаёт видеть в ближнем образ Христов, потому что «так положено», потому что «устав требует», потому что «не моё дело». И тогда даже милостыня становится не даром сердца, а пунктом отчёта, а молитва — списком выговоренных слов без боли и без надежды.

Равнодушие — это тихий распад любви. Оно не кричит, не бунтует, оно просто перестаёт замечать: не слышит плача, не видит голода, не чувствует холода. В этом равнодушии, прикрытом благочестивой формой, сердце становится каменным — не от злости, а от привычки не чувствовать.

Евангелие прямо говорит: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). А значит, равнодушие к страждущему — это равнодушие ко Христу. И когда «серый двойник» Церкви делает равнодушие нормой, он незаметно строит авгиевы конюшни: вместо света Христовой любви — полумрак формализма, вместо тепла — холод осуждения, вместо хлеба — камень показной праведности.

«Серый двойник» государства — это падшая тень власти: когда служение обществу подменяется обслуживанием интересов, когда справедливость превращается в технологию контроля, когда забота о человеке становится статистикой, а милосердие — программой с KPI. В этом «сером двойнике» человек — не образ Божий, а единица учёта: избиратель, налогоплательщик, потребитель, ресурс.

Этот «серый двойник» государства всякий раз распинает Христа, выбирая Варавву над Ним. Как в тот страшный день, когда толпа, ведомая страстями и расчётами, предпочла разбойника Тому, Кто пришёл спасти всех. Сегодня этот выбор совершается не единожды, а постоянно: всякий раз, когда удобство, выгода, популярность или «общественное мнение» ставятся выше правды и милосердия.

Это и есть современное избрание Вараввы: не обязательно злого, не обязательно откровенно преступного, но удобного, понятного, «своего», того, кто не требует от сердца жертвы, не зовёт к покаянию, не тревожит совесть. И всякий раз, когда система выбирает такого «Варавву» — удобного, громкого, выгодного, — она тем самым распинает тихого Христа, Который просит: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас» (Мф. 11:28).

Особенно страшно, когда эти два «серых двойника» — Церкви и государства — сходятся в одной точке: там, где формализм благословляет бюрократию, а «строгость» оправдывает равнодушие. Там, где вместо Христа ближним предъявляют устав, а вместо милосердия — регламент. Там, где страждущих, алчущих, нагих, больных, заключённых не видят как образ Христов, а видят как «социальную проблему», которую нужно «решить» без личного участия.

Лев Тихомиров размышлял о том, как общество держится не на силе и не на выгоде, а на нравственном выборе каждого: на способности сказать «я виноват» и тем самым разорвать круг зла. Именно это и есть тот самый шаг — не громкий, не героический, а тихий и честный. Первым в Рай вошёл разбойник: он был распят справа от Вседержителя, Богочеловека Христа. Сам, жестоко страдая в последние мгновения ветхой жизни, он увидел нетварный свет Царствия Небесного и обожился мгновенно этой Вселенской Божественной Красотой, Щедростью к человечеству.

Алексей Хомяков, говоря о соборности, подчёркивал: Церковь — это не организация, а живое единство любви, где каждый видит в другом брата и потому способен прощать. Прощение здесь не слабость, а сила, которая восстанавливает связь между людьми и Богом. И в этом — зерно той самой мысли, которую важно донести: такие сердца, соединяясь вместе, способны создать снизу живое движение, меняющее общество. Не через насилие, не через принуждение, а через малое доброе дело, через личный пример, через готовность первым протянуть руку и первым сказать «прости».

Когда такие сердца соединяются, они соединяются не просто как люди, а как причастники одного Хлеба, одной Чаши, одного Тела и Крови Христовых. Именно в Евхаристии рождается подлинная общность, где люди держатся не выгодой, а благодатью.

В этом свете особенно слышны слова Достоевского и Соловьёва. В своей речи на открытии памятника Пушкину Достоевский говорил о способности русского человека вмещать в себя мир, отзываться на чужую боль, искать правду не для торжества над другими, а для внутреннего исцеления. Он видел в Пушкине не просто поэта, а голос народной совести, умеющей слышать и Бога, и человека.

В «Трёх речах в память Достоевского» Владимир Соловьёв подчёркивал, что Достоевский служил не отвлечённой идее, а живой правде сердца, где истина, добро и красота не расходятся между собой. Для него «красота спасёт мир» означало, что мир спасётся, когда в нём воссияет Христос — тот самый Хлеб Жизни, о котором говорится. Соловьёв видел в Достоевском пророка, который не оправдывал тьму, но звал к нравственному подвигу: не к внешнему давлению, а к внутреннему преображению, которое и становится настоящей общественной силой.

Сила общества — не в показной силе, а в способности каждого человека признать свою неправду и тем самым дать место правде Божией.

Теперь же нужно прямо сказать о том, к чему ведёт «религия денег и демократии», возведённая в культ. Это и есть своего рода Армагеддон повседневности: не обязательно гром и молнии, а тихое, повсеместное вытеснение любви выгодой, совести — расчётом, а покаяния — самооправданием. В такой системе ценностью становится не человек, а показатель: прибыль, рейтинг, охват, «эффективность». И тогда общество незаметно приучается видеть в ближнем не образ Божий, а ресурс или конкурента.

Кто здесь выгодополучатель? Те, кто извлекает прибыль из самого разделения: из страха, из зависти, из постоянной гонки за «большим». Это не обязательно какие;то зловещие фигуры в тени — чаще это целая система, где поощряется не милосердие, а агрессивная конкуренция, где «успех» измеряется тем, сколько ты «забрал», а не тем, сколько ты отдал. И самое страшное: эта система умеет выглядеть благопристойно, прикрываясь словами о свободе и правах, тогда как на деле она лишает человека главного — права быть человеком: любить, жалеть, прощать, жертвовать.

Славянофилы не случайно противопоставляли «правду сердца» и «правду закона»: они видели, что общество, утратившее внутренний нравственный стержень, неизбежно начинает оправдывать зло красивыми словами и удобными теориями. Но именно поэтому так важен личный пример, малое доброе дело, искренняя молитва — и, главное, верность Евхаристическому единству, где каждый день мы вновь принимаем Хлеб Жизни и тем самым подтверждаем: наша сила — не в себе, а во Христе.

Мы можем создать здесь, на этой земле, своё «Царствие земное» — не как политическую утопию, а как сеть малых общин, где хлеб делится, а не присваивается, где слово не используется как оружие, а становится мостом, где каждый человек — не единица статистики, а образ и подобие Божие. Это и есть тот самый «райский» уклад, который рождается не сверху, а снизу, от сердца к сердцу: в приходской общине, в соседстве, в семье, в проекте, где люди помогают друг другу не ради выгоды, а по совести и по любви.

Здесь уместно вспомнить мысль Николая Данилевского из «Россия и Европа» о призвании русского народа как особого культурно;исторического типа, которому не дано растворяться в чуждой модели прогресса, измеряемого лишь выгодой и властью. Данилевский подчёркивал, что у России — своя историческая миссия: не копировать чужие формы, а раскрывать собственный духовный тип, в котором справедливость и милосердие стоят выше холодного расчёта.

В логике этой мысли русский народ может быть понят как новый Левит — народ Слова, народ словен, призванный не к господству, а к служению: хранить и возвещать истину не как инструмент власти, а как дар, требующий ответственности и кротости. Его сила — не в подавлении, а в собирании; не в разделении, а в примирении; не в показном величии, а в тихом подвиге любви, который незаметно удерживает мир от распада.

Призвание народа;Левита раскрывается как служение Хлебом и Чашей: не навязывать истину силой, а предлагать её как пищу для голодных сердец, как свет для тех, кто не видит пути. Тогда «народ;Левит» — это не каста избранных, а община причастников, каждый из которых своим личным покаянием, прощением и любовью удерживает мир от падения.

Модель жизнеспособной организации Стаффорда Бира говорит о том, что устойчивая система держится не на тотальном контроле, а на обратной связи, на способности слышать периферию, на уважении к живому опыту. В церковно;приходской и социальной практике это означает: слышать малых сих, не сводить помощь к отчётам, не заменять живое милосердие регламентами. Если система не слышит боли, она перестаёт быть жизнеспособной — она становится машиной, которая может работать, но не может любить.

Именно поэтому сетевая «МЫ»-структура должна строиться не как бюрократическая сеть, а как ткань живых человеческих связей: где каждый человек — не винтик, а образ Божий, и каждое доброе слово, каждый жест милосердия, каждая искренняя молитва становятся каплями закваски, которые постепенно вскисают всё тесто.

Противостоять «серым двойникам» нужно не бунтом против Церкви или государства, а возвращением к их подлинной сердцевине — к Евхаристии как источнику и мерилу всего. Если правило, устав или «традиция» гасят любовь, значит, они стали идолом, и тогда нужно не ломать их с гневом, а вернуть им их место: средство, а не цель.

Противоядие от «серых двойников» — это возвращение к простоте первохристианской общины: где нет «своих» и «чужих», где ближнего не оценивают, а принимают, где служение не становится поводом для гордости, а остаётся тихим делом любви. Изменить это можно только снизу, из глубины личной ответственности: не ждать, пока «всё переделают наверху», а начать с себя. Каждый день выбирать любовь вместо осуждения, простоту вместо показной сложности, смирение вместо права быть «правым».

Практический путь прост и труден одновременно: в своём приходе, в семье, в соседстве, в любом малом сообществе нужно возвращать и Церкви, и обществу их подлинное лицо — лицо любви. Не бояться называть вещи своими именами, но делать это не из гнева, а из боли за истину. Не уходить в обиду, а оставаться в служении: помогать, поддерживать, быть рядом.

Война всех против всех кончится только тогда, когда Вино и Хлеб Истины будут питать души, обожжённые благодатью Святого Духа. Какое же это непередаваемое блаженство — видеть Его здесь и сейчас в каждой травинке и росинке, ощущать, как сама земля дышит благодатью, а каждое мгновение становится причащением вечности.

С любовью мы можем горы перемещать одним желанием, а изменить общество без потрясений можно, исцелив его прежде личным примером — показав Образ и подобие в делах не по закону, а по благодати любви. Не силой внешнего переустройства, а внутренним преображением рождается новая мера человеческого достоинства: не «я имею», а «я люблю»; не «я прав», а «я каюсь»; не «я требую», а «я отдаю».

От этого зависит будущее всего человечества по сути: не от новых технологий, не от политических реформ, не от экономических моделей, а от того, останется ли в человеке способность любить вопреки выгоде, прощать вопреки обиде, каяться вопреки самооправданию. Если эта способность угаснет, любые достижения станут лишь инструментами разделения и насилия. Если же она будет бережно взращиваться — в семье, в приходе, в соседстве, в малом добром деле, — то даже самое скромное свидетельство любви станет тем самым светом, который разгоняет тьму и собирает людей в подлинную общность.

Будущее человечества держится на хрупкой, но несокрушимой нити: на том, что человек решается не просто «выживать», а жить по образу и подобию Божию — любя, жертвуя, прощая. И каждый раз, когда кто;то делает этот выбор, он не просто спасает свою душу — он удерживает мир на краю пропасти и даёт ему шанс на преображение. В этом и заключается подлинное призвание: быть тем самым малым светом, который делает тьму не властной над миром.

Возлюбить видимый образ Бога в ближних, любя их как самого себя, — это так просто в Духе Мирне и невозможно в духе лукавом. Отец не оставляет нам долги, пока мы не простим всех своих врагов и должников, полюбив в них Христа Распятого, узнавая Христа Воскресшего в сердцах, обожжённых благодатью, — тех, кто есть светильники истины во тьме, не ослеплённые жаждой наживы и фарисейской закваской.

Только в Духе познаётся написанное Святое Откровение Истины и Любви (агапе). Этот свет сжигает всё нечистое в сердцах принявших Его, отрекшихся от малейшего лукавства даже в мыслях, пребывая пред Лицем Божией Щедрости, под взглядом неизречённой Любви и нежности материнских, Богородичных рук, совершенно оголяющих душу, как у блаженного Василия Московского или у святой Марии Египетской.

Свет Истины даруется всему миру, но этот краеугольный адамантовый камень Рая на земле отвергается теми, кто строит его на демократическом песке, на песчинках иллюзий, из которых и состоят обольщённые толпы с бельмом и шорами на глазах. Мёртвые души не воспринимают свет истины: они в рабстве у дьявола с его химерой «прав» и самооправдания, чуждых своей греховности, — а это и есть рабство низким привычкам. Возвести этот самоубийственный принцип во всемирный религиозный культ надувательства, потребления и блуда — разве не самоубийственный выбор Иуды, подкупленного Синедрионом, мироправителей тьмы?

Давным;давно была доработана простая молитва — как итог всего сказанного, не философия, а просьба о помощи, чтобы сердце оставалось живым, чтобы видеть ближнего, а не прятаться за словами:

Отче, освяти мой разум.
Сын Богочеловеческий, освяти моё тело.
Дух Мирен, освяти мою душу.
Триединая Святая Троица, избавь от лукавства.
Всели благодать детской искренней простоты и любви к Тебе, Другу.
Одари благодатью — возлюбить всех малых сих ради Тебя.

В этой молитве — вся суть: не доказывать, а свидетельствовать; не спорить, а любить и молиться. А из таких личных, тихих свидетельств и складывается то самое движение, которое способно менять общество — не сверху, а снизу, от сердца к сердцу, от Хлеба Жизни к тем, кто ещё не знает, как он голоден.

Голод этот понимается тогда, когда распятый ветхий Каин доходит до глубин ада своей души — до той самой точки, где уже нечего терять, где все опоры рухнули и остаётся только крик отчаяния. И именно в этой бездне, во свете Логоса Истины, человек встречает не осуждение, а милость: его воскрешают ребёнком, рождённым свыше во Христе, в Теле Его — в Экклесии, в Организме Истины и Любви. Только таким образом преображённый любовью внутренний страстный человек возвращается в Отчий дом — на пасхальный праздник вечной жизни. Так примиряется вражда плоти против Духа Истины, против души, в каждой из которых мы либо, объявив войну, распинаем ближнего, либо ставим Свет Истины во главу угла и служим беззаветно, упиваясь до конца этой бесподобной Божественной милостью — соучаствовать с нами в синергии любовного сотворчества по насаждению и возделыванию рая прежде в себе, а после — сообща и вокруг нас.

Извечно повторяющаяся история Каина и святого мученика Авеля, страстотерпцев Бориса и Глеба напоминает: между самоубийством и примирением, в покаянии, Иуда всегда выбирает петлю; русский, упиваясь вусмерть водкой от угрызений совести, поступает так же. А сделать нужно только один искренний и правдивый шаг — и, сделав его, припасть к Источнику Жизни, к Хлебу, который питает не тело лишь, но и волю, и разум, и сердце.

И когда такие шаги начинают множиться, когда сердца, обожжённые благодатью, соединяются друг с другом, рождается то самое тихое, но непреодолимое движение снизу — не ради власти и не ради славы, а ради того, чтобы в мире стало хоть немного больше света и милосердия. В этом и есть подлинная общественная сила: не в крике и не в давлении, а в верности истине и в готовности любить даже там, где кажется, что любить уже некого.

Мы можем создать здесь, на этой земле, своё «Царствие земное» — не как политическую утопию, а как сеть малых общин, где хлеб делится, а не присваивается, где слово не используется как оружие, а становится мостом, где каждый человек — не единица статистики, а образ и подобие Божие. Это и есть тот самый «райский» уклад, который рождается не сверху, а снизу, от сердца к сердцу: в приходской общине, в соседстве, в семье, в проекте, где люди помогают друг другу не ради выгоды, а по совести и по любви.

Русская традиция в этом смысле хранит особый дар: не столько доказывать, сколько свидетельствовать; не столько спорить, сколько любить и молиться. И в этом свидетельстве — не слабость, а величайшая сила, способная преобразить не только отдельную душу, но и целые эпохи. Ведь история движется не столько громкими победами, сколько тихими победами сердца — теми мгновениями, когда человек, преодолев в себе равнодушие, протягивает руку другому, когда вместо осуждения выбирает прощение, вместо расчёта — жертву, вместо права «иметь» — готовность «отдавать».

Именно такие мгновения и становятся той закваской, о которой говорил Христос: незаметной, малой, но способной вскиснуть всё тесто мира. И пусть сегодня эта закваска действует в малом: в одной семье, в одном приходе, в одном соседстве, в одном добром слове, сказанном вовремя. Но именно из этих малых дел и складывается подлинная история спасения — история, в которой каждый человек становится соработником Бога, участником великого дела примирения мира с его Творцом.

Пусть слова апостола будут для нас призывом: чтобы мы не стали теми, кто подменил любовь правилом, чтобы наша «правильность» не превратилась в авгиевы конюшни равнодушия. Пусть в нас будет та самая живая любовь, о которой Павел говорит: «Любовь никогда не перестаёт» (1 Кор. 13:8).

И пусть эта любовь будет нашей закваской — той, которая тихо, но верно вскисает всё тесто мира.

Аминь.

31.08.2026 Празднование иконы Богомаменьки Всецарица


Икона Божией Матери Всецарица (Пантанасса)

Чудотворная икона Божией Матери, именуемая «Всецарица» (по-гречески – «Пантанасса») находится на Святой Горе Афон в Греции в соборном храме Ватопедской обители, слева от царских врат. Эта икона, небольшая по размерам, написана в XVII веке и, по преданию, была благословением известного на Афоне старца Иосифа Исихаста своим ученикам.

На иконе изображена Пречистая Дева в багряном одеянии, восседающая на царском троне. На руках Ее – Богомладенец со свитком в левой руке и благословляющий десницей. Правой рукой Богородица указывает на Своего Царственного Сына, как на Спасителя всех человеков. На заднем плане – два ангела, которые с благоговением осеняют крылами Пречистую Деву.

Согласно древнему монастырскому преданию, однажды к иконе подошел юноша и принялся что-то невнятно бормотать. Вдруг лик Богоматери воссиял дивным светом, какая-то невидимая сила отбросила молодого человека, и он упал наземь. Поднявшись, он в страхе подбежал к старцам–инокам и со слезами на глазах признался им, что вел нечестивую жизнь, занимался колдовством и пришел в монастырь, чтобы проверить силу своей магии на святых иконах. Произошедшее у иконы Пресвятой Богородицы чудо навсегда отвратило юношу от колдовства, направило на путь покаяния и вернуло на стезю благочестивой жизни. Чудотворный образ Божией Матери «Всецарица» почитается как на Афоне, так и далеко за его пределами. Само имя иконы – Все-Госпожа, Все-Повелительница – говорит о ее особой, всеобъемлющей силе. Проявив свою чудотворную силу впервые против волшебных чар, «Всецарица» имеет и благодать исцеления больных раком – страшнейшей из болезней современного человечества (а ведь распространение увлечения магией, колдовством и оккультизмом по христианскому миру можно сравнить с поражением человеческого организма злокачественной опухолью).

11 августа 1995 года список чудотворной иконы «Всецарица» прибыл в Россию – в московский детский онкологический центр на Каширке. На молебнах Божией Матери «Всецарице» молятся больные дети и их родители с надеждой на небесную помощь Заступницы и Целительницы.