Домой

Домой

Позвякивали бродячие трамваи, в воздухе стоял запах ванили и свежей выпечки, продёрнутый пряным острым ароматом хвои. Оттарабанил скороговорку зелёный забор, мелькнул изумрудный карниз, проскользнули малахитовые ставни,  открылась парадная дверь.
Уютная малиновая печь звала прикоснуться и выдохнуть. Путь в комнату с нежными занавесками в матовых розах преградила тёмная резная скамейка. Виднелся фикус, торопились ходики, выступал угол стола с лампой крапивного колера.
В прошлый раз, месяц назад, забравшись на диван с ногами, Лилия долго читала приложение к «Ниве» с рассказами Леонида Андреева. Она то удивлялась, то ужасалась, а потом, чтобы скорее забыть о семи повешенных, взяла «Руслана и Людмилу» и принялась мысленно разыгрывать сказку, искусно переходя от роли юной прелестницы к образу Наины.
Лилия выдвинула ящик буфета, там лежали обливные тульские пряники, рука сама к ним потянулась, сама взяла. Близился конец декабря, время сказок и волшебства, после тридцати она поверила в него беззаветно и неоглядно, как верила до семи, когда чудом мог обернуться любой час дня и ночи: с берёз алыми всплесками взмывали божьи коровки, на заборах отдыхали мирные карминные солдатики, рдяные гусеницы призывали в сообщницы, прямо у неё на глазах окутываясь нитями в укромных уголках палисадника, а зимой на рукав чёрной шубы спускались удивительные синеватые крохотные звёзды, и ни одна не была похожа на другую.
Наверх с лёгким стоном и пришепётыванием вела деревянная лестница, Лилия поднялась по ней впервые. Она заглядывала в этот дом раз в месяц уже без малого год, но прежде бродила только по первому этажу: читала, срисовывала цветы, что обосновались на подоконниках и пианино, чаёвничала, не удивляясь обилию снеди на столах и в буфете. А однажды целый вечер провела наедине с волком, зарывалась лицом в серую шкуру, вдыхая упоительный пёсий дух, пела что на ум ни придёт: от «Белой акации» до «Чёрного кота», а волк пронзительно подпевал, музыкальный оказался зверь. Он тыкался ей мокрым носом в ладони, когда же тьма за окном загустела как следует, привалился к её боку всем телом и принялся лизать лицо. Рядом стояла лаковая кадка, и яблоня в ней цвела розово, счастливо, она сбрызгивала нежными отсветами бледные щёки и виски Лилии, загривок волка и даже воздух комнаты.
Кажется, встреча эта случилась в июле. Уходя в тот раз, Лилия отчаянно боролась с искушением позвать серого с собой, но вряд ли бы ей удалось уговорить его спокойно шагать по городу будто какая-то овчарка. Впрочем, если бы даже ночная прогулка прошла гладко, безнаказанно гулять с волком на виду у честного люда каждый день точно бы не получилось. Да ведь и неизвестно, как бы его приняла Белка, очень уж мала и пуглива. О том, что волк может не обрадоваться совместному житью с моськой, Лилия почему-то не подумала. Вернее, она точно знала: лохматый и сам болонку не обидит, и на её звонкий лай не обидится.
Надежда через несколько недель снова увидеть волка – уютного, седого, свойского – была тощей, как хлипкий росток акации в горшке с фуксией, но всё-таки глянцево зеленела и напоминала о себе в час перед сном.
Скрип ступенек вернул Лилию в настоящее: ещё пара шагов – и она в мастерской. Вместо деревянных строганых досок под ноги стелилась трава, маки переплетались с васильками. Пришлось разуться, жаль было бы крушить нежданное великолепие. Скорее, скорее, наклониться к лепесткам, коснуться красных прожилок, голубых фестонов с фиолетовыми вкраплениями. В глубине комнаты трава становилась реже, тоньше, на ней лежала огромная книга, метра в два шириной, с яркими буквицами, на раскрытых страницах сидели три голубя – белый, палевый и сизый с сиреневым горлом.
Лилии не хотелось их спугнуть, и она сделала совсем крохотный шажок, замерла, снова сделала крохотный шажок и на этот раз почувствовала под стопой что-то упругое, чуть шершавое, даже колкое немного. На траве лежало зелёное платье, длинное, наверное, парчовое. Мягко и пленительно зазвучала музыка, Лилия подняла платье, не торопясь надела его, свою одежду ловко закинула в дальний угол и, поддаваясь странному желанию, начала танцевать, как Царевна-лягушка на пиру. Старая заколка, клацнув, слетела, волосы заструились по плечам, гладкие и блестящие, словно гречишный мёд. Что это была за музыка? Она доносилась снизу, обволакивала и заставляла двигаться непрерывно. Подумалось о былинных гуслярах, и Лилия зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела огромных лиловых бабочек. Они садились на цветы, на белые стены, а две, устав от полёта, опустились на рукава платья и, доверчиво держась за ткань цепкими лапками, кружились вместе с Лилией, давая отдых крыльям. 
Музыка стихла, сил идти на первый этаж, чтобы лечь на диван уже не было. Лилия свернулась в калачик, голову положила на свой свитер и на долгих пять часов провалилась в тягучий сон. Он походил на чай с апельсиновыми нотками и яблочными блёстками, согревал не обжигая, утолял не пресыщая, веселил не лихорадя – ни тени приторности.
В столовой густо переливалась огнями пушистая ель, среди стеклянных игрушек на толстой витой золотистой нити висел большой бежевый восковой ангел, он появился уже после того, как Лилию одолел сон. Между нитью и малахитовой ветвью виднелась розовая записка с крупно выведенными словами «Возьми меня».
Бабочки безропотно вернулись в безопасный стеклянный ящик, довольные нежданной встречей с полевыми цветами, которые в их смутном сознании полусказочных творений тоже были живыми и окрылёнными: пусть лепестки не могли подняться в воздух, но они легонько подрагивали, разворачивались и свивались.
Голуби отправились в просторную клетку, они не прервали своей горловой песни, пока не увидели поилки. Вода звала и веселила, отдых и покой, покой и беззаботность, а завтра их отсюда заберут домой. Хорошо у Вани дома: есть и попугаи и канарейки, не доест старина Рекс ужин –птицам склевать отдадут, никого не обделят, будь ты зелёный или сизый, а свою долю получишь.
Когда Лилия поднялась, часовая стрелка приближалась к шести, пора бы и честь знать. Ангел, конечно, бросился ей в глаза: с таким поручением он тут и оказался, на его губах светилась мягкая полуулыбка, в правой руке серебрились три лилии.
Белка заждалась. Не спалось, съеденная вчера на обед тушёнка с тёплыми макаронами всё ещё ласкала нутро, но уже подкатывала к горлу лютая предрассветная тоска. Вяло куснула Белка за ухо старого плюшевого зайца, понуро тронула лапой пузырёк из-под мази Вишневского, огрызнулась на молчаливый будильник, который стоял незаведённым обалдуем. Опять, наверное, пошла Лилия туда, где суп да кашу раздают, а консервы она редко приносит, но и суп куда как неплох бывает – с мясом, с разваренной картошечкой, а каша, когда с подливкой, да вдвоём с хозяйкой, да если приёмник включить про Каштанку, а не то про белого пуделя... Вот он уют вечерний подвальный, просим отведать.
Девять лет назад пришёл из Самары поезд, выскочила из него Лилия, встретила её счастливая Лика, подруга школьных дней суровых, взяла такси и отвезла на Мещанскую, в свою двухкомнатную квартиру, представила мужу, поручила сыну слушаться новую няньку и водить её на прогулки в Екатерининский парк, и Данилка год за годом покладисто водил туда Лилию, но потусторонняя болезнь прекратила сперва прогулки, а спустя два года и Ликину жизнь. Лёнина мать бросила родной Питер, чтобы растить внука, а Лилия осталась не у дел.
Она не вспоминала о Самаре, где в доме с резными наличниками отец, наверное, по-прежнему разухабисто пропивал вещи и клочок отпущенного ему века. Тихая Тамарка с Павелецкого в тонкостях бродяжьего бытия разбиралась хорошо, и рисовала толково: через пару дней вручила Лилии карту центра с точным расположением свободных подвалов.
Надежда на задорную готовность «честно работать» не оправдалась: честно оказалось негде и не для кого. Осознание своей ненужности давалось с трудом, Лилии казалось, что это кто-то другой, должно быть героиня книги или киноленты, бродит по бесконечным московским улицам и наблюдает окрестную жизнь, а та течёт сквозь пальцы, сквозь память, сквозь призму зазеркалья, переливаясь радужными гранями и попеременно сосредотачиваясь то на мальчишке, крошащем булку воробьям, то на задумчиво курящей красавице, то на домашнем коте, вольготно разглядывающем двор из окна собственной квартиры.
Нескоро Лилия заметила, что её бесцельные прогулки чаще всего приводили к больницам, библиотекам и музеям, которые почти всегда располагались в домах невысоких, не более чем в пять этажей, и всякий раз ей хотелось войти туда полноправно: ни врачом, ни пациентом, ни читателем, ни смотрителем – нет, гордой владелицей, без которой просто немыслим этот дом. Как ни сильно хотелось перешагнуть порог, она не решалась и так подолгу разглядывала стены, окна, лепнину, ближние деревья и цветы, что образы их отложились в памяти с пронзительной точностью, и будут возникать оттуда в самые неожиданные моменты и десять, и тридцать лет спустя.
Лето сиропом перетекло в осень, сперва, как водится, золотую и волшебную в астрах и узорных клёнах, а потом подпалую и обыденную в тучах и голых стволах. Зимой в подвале было теплей, чем в самарском домашнем прошлом. В конце декабря Лилия сидела с пластиковым стаканчиком у «Курской» в подаренном Тамаркой пуховике. Она уже привыкла к своей новой жизни, повседневность страшной сказки не выходила за пределы выносимого, расплатой за посильную житейскую подёнщину было прежнее, уже привычное, хотя и ослабевшее, ощущение отстранённости от жизни, будто участвуешь в любительском спектакле без сценария, и не надо ни учить роль, ни стараться: что ни скажи, как ни поступи – всё станет единственно верным.
Большеглазая женщина лет шестидесяти с правильными чертами, которую Лилия в мыслях почему-то, называла Гамаюном: возможно, из-за напоминавшей крылья обтрёпанной нелепо синей шубы и особого взгляда –всегда поверх чужих глаз – обычно сидела рядом. Около неё неизбывным волчком вертелась светлая болонка, шерсть которой отливала нежно-бежевым, почти что розовым. Такой бы украшать гостиную в особняке, поблёскивать жемчужными зубками, протягивая морду к лакомым кусочкам, благосклонно подносимым покорными причудам любимицы хозяевами. А если не гостиную, так уж зал, где носятся ребята, в упоении размахивая свежими яркими журналами, неустанно кидая мохнатой приятельнице дешёвые весёлые мячи с синей полоской посередине и принесённые в комнаты с улицы палки. Белку, впрочем, такие собачьи судьбы не прельщали, она верно несла службу рядом с Гамаюном, благодарно играя с пластиковым стаканчиком, когда хозяйка пересыпала из него набранные за пару часов монеты в атласный чёрный мешочек на завязках. Пятнадцать минут головокружительных кульбитов с торжественным обходом всех близсидящих побирушек – и Белка возвращала орудие труда Гамаюну, она к тому времени как раз успевала опрокинуть в себя чай, а пару раз в месяц и чего покрепче, из другого, стеклянного, стаканчика, привычно-гранённого надёжного спутника всех странных, хотя пользоваться его услугами в купе тактично покачивающегося вагона, несомненно, много веселее, да и сам он, облачённый в медные витые одеяния, выглядит гораздо элегантней ничем не прикрытых собратьев.
Притомившись от созерцания бесперебойного потока прохожих с устремлённым под ноги взглядом, Лилия решила разредить скуку сигаретой – надёжной спутницей обыденной устроенной жизни. Свои закончились ещё накануне, но час назад Гамаюну вместе с бумажным полтинником сунули в руку булочку с корицей и едва початую пачку «Кэмел».
– Ия, может, закурим? – Лилия мирно потянула Гамаюна за рукав. Та не обернулась, руки не отдернула, за пачкой не полезла, сидела неподвижно, как обычно, по-птичьи нахохлившись и перекрестив тонкие ноги в вязаных коричневых чулках. Лилия потянула сильнее, Белка остановила кружение, и, почуяв неладное, зашлась испуганным заливистым лаем, согнав с мест упитанных привокзальных воробьёв и синиц. Ия не шевелилась. Уже понимая, но не до конца ещё веря, и глупо надеясь на лучшее, Лилия поднялась и заглянула в широко раскрытые глаза: в них отражался фонарь, струился дым от подожжённого кем-то мусора в урне и мерцало бледное песочное солнце. Оставалось только подхватить собачонку и постараться навсегда запомнить товарку, чтобы потом, в какой-то другой реальности нарисовать и, хотя бы так, вернуть к жизни.
Полупризрачное лицо Ии оживила дрожь, губы несколько раз судорожно дёрнулись, тощая шея чуть порозовела, тело резко выгнулось, плечи выдвинулись вперёд. Зеваки угрюмо глазели, незаметно для себя радуясь, что находятся по другую сторону бездомного мира.
Сирена скорой, от которой в другое время всё внутри леденело, теперь прозвучала приятно и успокоительно. Гамаюна спешно положили на носилки два одинаково матёрых медбрата в синей форме, аккуратные и подобранные, словно вырезанные из глянцевитой бумаги отменным мастером декупажа. Один ботинок сорвался с ноги Гамаюна, перед тем пару секунд изящно повисев на кончике несуразно длинного большого пальца. Дверца кареты захлопнулась. Сирена выла, фиолетовый огонь пульсировал, разгоняя транспорт и приковывая к себе взгляды серых ворон, блёклых прохожих и пассажиров тихих надёжных автобусов.
Лилия, не зная зачем, подняла ботинок. Белка сорвала голос и, мелко трясясь, бесшумно разевала рот, из груди её слышалось сипение, словно и она не могла дышать свободно, раз не могла хозяйка. На ужин были продолговатые сосиски, выловленные из консервной банки. Белка таких отродясь не ела, их раздавали бомжам на прошлой неделе вместе с пачками галет.
Так и стали они жить, год, другой, вот уже пошёл и третий. Гамаюн теперь обитала в интернате, собак там, понятно, не жаловали.
На «Курскую» Лилия больше не ездила: вопреки разуму боялась увидеть там Гамаюна в одном сношенном ботинке и с намертво зажатым в ладони пластиковым стаканчиком. Лилии часто снилось, что Гамаюн приходила в её негостеприимный подвал и принималась поблёскивать пустыми стеклянными глазами и корить за невнимательность: могла ведь пораньше симптомы заприметить, неужели нет, ведь год на врача отучилась, прежде чем в Москву за новой жизнью податься.
Ни на что не оглянулась – ни на дом, ни на институт, ни на Ваню.
Ваня рисовал картину за картиной, так повелось с тех пор, как он себя помнил. Бабушка рассказывала зачарованному мальчику диковинные сказки, а он рисовал. Чудеса в его комнате не убывали. На книги Пелагея Гавриловна времени не жалела, его у неё было с достатком: поднималась с зарёй, а зимой и затемно, все дела бесшумно и плавно протекали через умелые руки. Между вязаньем и нарезкой лапши шли часы дневного чтения, Гавриловна уходила в странствия по сказкам, а уж вечером, когда Ванечка усаживался за широким квадратным столом с огромной коробкой карандашей, на которой неутомимо плескало синее-пресинее море с гребнями белой-пребелой пены и старик с рыбкой вели нескончаемый разговор, где и помину не было о скучных непомерных притязаниях жадной карги, вечером уж принималась Гавриловна говорить своё, искусно переплетая сюжеты книжных историй и щедро добавляя от себя. Внук слушал и рисовал плавно и свободно, оживляя героев, населяя леса и поля, грады и веси. К карандашам добавилась пастель, потом появилась незаменимая для ночных пейзажей гуашь, а следом и акварель. В двенадцать лет Ваня стал писать маслом, а бабушка полюбила перебирать налитые фантазиями свинцовые тюбики «Ленинграда» и подолгу разглядывать причудливые фейерверки цветов на палитре.
Исполнилось Ване семнадцать, и Пелагея села за письмо сестре Анисье, долго сочиняла, месяц не месяц, но и не одну неделю, и не две. Ответ пришёл в первые дни невесомого как тополиный пух июня. Начались неспешные сборы, почти не заметные для домашних. Перевернули на календаре листок «1 июля», и Гавриловна степенно объявила: «Поживу, должно быть, годов несколько в Замоскворечье. Ваня, ты со мной?» Он медленно улыбнулся.
Акварель или масло, уголь или пастель? Утро начиналось с этого вопроса, Ваня задавал его весёлым воробьям и хлопотливым дятлам, клёнам и берёзам, солнцу и облакам, ответ никогда не запаздывал. Завтракая, надо было придумать, куда пойти: в Екатерининский парк, к Мариинской больнице или на Большую Ордынку, тут помогали синицы. Два раза в неделю он отправлялся рисовать в места далёкие от дома, куда именно – заранее не планировал, опять доверял воронам: Коломенское так Коломенское, Царицыно так Царицыно. Однажды тонко-голубым декабрьским днём Ваня писал Вознесенскую церковь, рядом поставил мольберт седовласый мужчина лет семидесяти с лукавым прищуром глаз и импозантной эспаньолкой. Часа два оба работали молча, когда же колокольца на воротах прозвонили беззаботный полдень, незнакомец одобрительно оглядел пронизанный светом пейзаж Вани, вынул из кармана пальто сиреневый с серебряной полосой браслет, ручку и фляжку, неторопливо отхлебнул, засмеялся, что-то черкнул, вырвал кремовый листок и протянул юноше со словами: «Прочитайте за вечерним чаем. Не пожалеете!»
Чай был крепок, горяч, в комнате чарующе пахло малиновым вареньем, фуксия на окне цвела фиолетово и уютно. «Жду в МАХУ в пятницу с рисунками. Встречу у входа».
Ваня полюбил после занятий заходить в Дом-музей Васнецова, бывал там чуть не каждый день, а в начале печального ноября, когда деревья чуть ли не на полгода прощались с листвой, его позвали работать вечерним смотрителем. Ване нравилось порой задержаться после ухода посетителей и поблуждать по дому, который вскоре стал для него своим.
Как-то раз, гуляя в Екатерининском парке, Ваня заметил миловидную девушку с весёлым румяным малышом, который то и дело, запрокидывая голову и взмахивая руками, заливался серебристым смехом. Она так сильно напоминала Лилию из параллельного класса, что Ваня зажмурился, часто-часто поморгал, и снова вгляделся, сходство не исчезло, напротив, стало разительным. Он стал ходить в парк чаще и чаще, и почти всегда видел их – так продолжалось месяц, другой, третий, а потом они пропали, как будто хороший и долгий кинофильм закончился, когда ты уже начал думать, что он станет частью твоей жизни, и серия за серией будет сопровождать обыденные привычные дела, приятно обрамляя повседневность.
Года через два рано утром, таинственно напевая неведомо отчего засевшую в памяти арию Ленского, Ваня набрасывал пастелью старую больницу на Щепкинской. Штрихи ложились весело и уверенно, ничто не отвлекало, гул трамвая создавал уютный фон; спустя час, он оторвал глаза от бумаги: в нескольких метрах от него стояла белоснежная собака с причудливо одетой хозяйкой, которая снимала красный корпус стареньким «Зенитом». Узнавание накатывало и отступало, как непокорная волна в бухте, то превращая незнакомку в давнюю приятельницу, то отнимая у памяти приметы, по которым можно было распознать изменённое временем лицо.
Ваня стал встречать их по нескольку раз в неделю, порой вместо фотоаппарата в руках Лилии были карандаши и альбом, несколько раз он наблюдал, как она заходит в подъезд невозмутимой пятиэтажки, с лавочкой у клумбы, с гордыми кустами сирени и жасмина, мутно-розовой водосточной трубой, ностальгическими бабулями и ребятнёй, игравшей то в прятки, то в казаков-разбойников, то в садовника, который не на шутку рассердился и в раздумьях отыскивал среди ровесников цветок, что не успел ещё ему надоесть.
Месяц за месяцем, и население привыкло к художнику, облюбовавшему их двор для этюдов, не понадобилось и вопросов, кумушки порой сами принимались толковать о девице из подвала, не скупясь на подробности её бездомной повседневности.
Порой Ваня слышал лай Белки в Васнецовском переулке и, выглянув из окошка музея, видел Лилию, она всегда была занята делом, ведь нельзя же назвать праздностью рисование или даже целенаправленный выгул друга. Она никогда не приходила побродить по дому-терему, но часто прохаживалась неподалёку вперёд-назад, вперёд-назад, крепко держа большеформатную книгу сказок и со знанием дела поглаживая на обложке редкие ёлочки и Снегуркину шубку, не из шкур звериных сшитую, из снега и мечты сделанную.
Однажды вечером пришла к Ване счастливая мысль. Через три недели вечером, когда красная луна, завладела переулком, не в силах дольше скрываться за перистыми металлическими облаками, на подоконнике музея, лицом к прохожим, встала картина чуть не в метр высотой.
Да, Лилия, конечно, подошла поближе, толкнула предусмотрительно приоткрытую зелёную калитку,  и замерла у знакомого с детства сюжета. Несёт седой волк Ивана-царевича и смекалкой добытую красавицу, обещают розовые цветы россыпи радости, звёзды забав, перламутры прелестей, только вот лицо у царевны словно с Лилии списано, только цветёт на полотне не сказочная яблоня, а её самарский махровый шиповник, и Иван будто не тот, к которому все сызмальства привыкли, напоминает он ей кого-то настоящего, только давно невиданного. Дверь терема зазывно приотворилась, улыбнулась Лилия неизвестно чему, шагнула навстречу, запретив себе думать, что так не бывает, что время позднее, и никто по ночам посетителей не ждёт.
В феврале волшебным вечером волк принёс в столовую сказки Перро, боднул руку Лилии лобастой головой, она приняла книгу: булатовские иллюстрации – верное попадание, такая была у неё в детстве, на стол упала фотография: Лилия в роле феи взмахивает волшебной палочкой с тщательно покрытой лаком картонной звездой, паж держит на вытянутых руках туфельки. На обороте она прочитала: «Какого Гоголя нарисуем завтра?».
Назавтра Лилия пришла с Белкой к Дому Николая Васильевича часов в пять. Ваня уже был там с законченной акварелью и сереброшерстным Рексом, тот привычно блеснул волчьими глазами и склонил голову на бок, как делал всякий раз при встрече с Лилией.
К ужину Пелагея Гавриловна испекла пирог с яблоками, а на завтрак Анисья Гавриловна подала домашние вафли, ангела посадили в книжный шкаф, там он никогда не расплавится.