Я не несчастна. я просто не умею жить, когда не бо

Я хорошей девочкой росла —
Не плакала, не спорила, не ныла.
Пока другие сбегали со двора,
Я по шагам беду определяла.

Я знала: дверь закрылась — значит, ждать.
Чей голос громче, кто сегодня пьяный.
Мне было семь, но я умела мать
Спасать от жизни, слишком взрослой, странной.

Я грела суп. Я прятала свой страх.
Я становилась тише коридора.
И детство умирало на глазах,
Пока я всех спасала от раздора.

Меня хвалили: «Умница. Кремень.
Какая взрослая! Какая золотая!»
А я всё меньше чувствовала день,
Себя за эту взрослость продавая.

Теперь мой дом спокоен. Тишина.
Никто не пьян. Никто не хлопнет дверью.
Но почему мне кажется: война
Не кончилась — она сменила время?

Мне хорошо — и оттого страшней.
Я жду беды, когда меня целуют.
Мне проще рядом с тем, кому больней,
Чем с тем, кто просто любит и не мучит.

Я выбирала тех, кого спасать,
Кого тащить, лечить и собирать по части.
Мне было легче жизнь свою отдать,
Чем выдержать простое слово «счастье».

Я всем была опорой и стеной.
Удобной. Сильной. Нужной. Безотказной.
Но если кто-то оставался, тут со мной —
Мне становилось непривычно страшно.

Ведь если я не нужная — я кто?
Когда не надо заслужить объятья?
Когда любовь приходит просто так,
Не требуя ни жертвы, ни расплаты?

И я учусь. Смешно — в свои года
Учусь лежать и ничего не делать.
Не ждать, что вслед за счастьем — обязательно беда,
Не становиться снова «сильной той девчонкой».

Учусь сказать: «Не буду». И уйти.
Не объяснять сто раз своё решенье.
Не каждого погибшего спасти,
Не путать боль, любовь и назначенье.

И иногда я слышу в тишине
Не приближение привычного кошмара —
А девочку, оставленную мне,
Которая впервые не на страже.

Я подхожу к ней. Не велю: «Держись».
Не говорю: «Другим намного хуже».

Я ей шепчу:

«Ты больше не обязана спасать им жизнь.
Теперь твоя — тебе намного ближе».