Мне страшно, когда ничего не случается

Мне страшно, если дома тишина.
Я в ней ищу невидимую мину.
Мне кажется: раз кончилась война —
Я просто что-то страшное и, где-то упустила.

Я выросла там, где любовь — еда:
«Тебя же кормят. Что ещё-то надо?»
Где крик считался пользой иногда,
А униженье — способом «как надо».

Меня «чинили», чтоб не опозорить,
Чтоб люди не подумали дурного.
И я училась чувствам не перечить,
А заслужить хоть крошечку родного.

В тринадцать я сама купила место,
Где можно было ночью просто спать.
И слишком рано поняла всё честно:
Не всё, что дали, означает «дать».

Я научилась выживать работой,
Делами забивать немую грудь.
Пока я занята чужой заботой —
Мне некогда услышать что-нибудь.

А если вдруг свободный вечер выпал,
И телефон предательски молчит,
Во мне уже дежурит тихий тот диспетчер:
«Проверь. Ты что-то упустила. Всё летит».

Мне отдых до сих пор почти преступен.
Покой похож на воздух пред грозой.
И мир, в котором человек не мучим,
Как будто он ненастоящий, не живой.

Когда меня несправедливо ранят,
Я не кричу. Я превращаюсь в лёд.
Сжимает горло. Мысли исчезают.
А злость приходит позже — и ревёт.

Я спрашивала Бога: «Почему же
Ты допускаешь это вновь со мной?»
Не понимая: мне привычно хуже.
Привычный ад казался мне судьбой.

И вот теперь задача непростая —
Не победить. Не выдержать. Не мстить.
Я понемногу тело обучаю
Не выживать — а оставаться жить.

Не поднимать чужие катастрофы.
Не заполнять работой каждый час.
Не ждать беды у собственного дома.
Не быть спасателем в который раз.

И если тихо — это просто тихо.
И не затишье. Не ловушка. Не конец.
Мне можно жить без внутреннего крика
И не платить страданием за свет.

Я всё ещё пугаюсь тишины.
Но остаюсь. Не убегаю в дело.
Наверно, так и кончатся дни той войны:
Когда однажды тишина та
перестанет быть сигналом —
и станет домом для тела моего.