Мне сорок. а за рулём ребёнок

 
Мне сорок лет. Но если хлопнет дверь —
Мне снова семь. И я считаю вдохи.
Я знаю: тишина страшнее всех потерь,
Когда не знаешь, кто войдёт в итоге.

Я вырос. Научился побеждать,
Решать, руководить и быть железным.
Но так и не сумел себе сказать,
Что быть живым — не значит быть полезным.

Я по глазам угадываю гнев,
По голосу — грядущую тревогу.
Я выучил людей, не повзрослев,
Чтоб первым распознать приход беды к порогу.

Я был удобным. Господи, каким!
Не злился. Не просил. Не возражал.
Я думал: если стану небольшим —
То, может быть, меня не захотят ругать.

И этот мальчик выжил. Он — герой.
Он столько лет стоял внутри на страже.
Но почему теперь он за рулём,
Когда опасности вокруг давно ге стало?

Он выбирает тех, кого боюсь.
Он шепчет: «Не перечь — тебя оставят».
И если я сказать кому-то «нет» решусь —
Он трое суток за отказ меня карает.

Я называю зрелостью контроль,
Характером — привычную тревогу.
Я даже отдых превращаю в боль,
Как будто счастье нужно заслужить у Бога.

Но я устал дежурить у дверей,
Где больше не случится той атаки.
Мне детство выдало бессрочный караул —
А я таскал его, как вечные бумаги.

Послушай, мальчик. Ты меня спасал.
Когда никто другой спасти не смог бы.
Ты столько лет за этот руль стоял,
Что пальцы стали частью этой маски.

Но дальше — я.

Не потому, что ты теперь не нужен боле.
Не потому, что слабость — это стыд.
А потому, что мир уже не тот снаружи,
И нам не обязательно всю жизнь в нём выживать.

Сними ладони. Я возьму штурвал.
Ты можешь плакать. Злиться. Быть ребёнком.
Ты слишком долго взрослого играл,
Пока я взрослым числился условно.

И если завтра снова хлопнет дверь,
И сердце вдруг сорвётся по привычке,
Я прошепчу ему: «Мне больше нет не семь.
Мы дома. Это ветер. Всё отлично. Хорошо. Спокойно».

Война окончена.

И самый страшный бой
Не с прошлым. Не с отцом. Не с этой болью.

А просто разрешить себе домой
Вернуться наконец —

и жить,
а не готовиться к той боли с боем.