Memento mori

О том, что человек бывает «иногда внезапно смертен», ему стало известно задолго до булгаковского Воланда. Скажем, оступился наш далекий предок, бросая копье в мамонта, попал под ноги огромного мохнатого зверюги – и поминай как звали охотничка. Но вопрос о том, насколько внезапно «дама с косой» может посетить любого из нас, не оставляет человечество на протяжении всей его истории. И главное – что это за график у нее такой, почему к одним она приходит раньше, к другим позже?
Не тревожьтесь, читатель, я не стану грузить вас мудрыми высказываниями известных людей на эту тему (сами можете сколько угодно нарыть в Инете). Не собираюсь я и заявлять себя новым мессией, родившим готовую теорию на эту тему, которая могла бы стать новой религией. Мало того, вы не найдете здесь перечисления многочисленных, порой откровенно противоречащих друг другу «доказательств» раннего или, напротив, очень позднего биологического ухода разных людей.
Все куда проще. Я приведу несколько случаев, так или иначе связанных с потенциальным наступлением той самой «внезапной смерти», а потом мы с вами попытаемся сделать какие-нибудь выводы. Причем, обратите внимание, объективности ради речь пойдет о реальных случаях из моей собственной жизни, а не чьих-то иных, где проверка фактов в большинстве случаев попросту невозможна.
***
Ранее утро. Безлюдный деревенский пруд. Мне шесть лет. Я еще не умею плавать. Неподалеку от берега в воде покачивается большое бревно. Я цепляюсь за него руками, толкаю топляк вперед, перебираю ногами и – плыву! Продвинувшись таким образом вдоль берега несколько метров, отталкиваю бревно и собираюсь выбираться на сушу. Но в этом месте глубина уже другая, и я погружаюсь в воду по самые ноздри. Стою на цыпочках, как балерина на пуантах, вытягиваю тонкую пацанячью шею, максимально задираю голову вверх и чувствую, как меня медленно, но неумолимо засасывает ил. Делаю микроскопические шажочки в сторону берега – один, другой, еще один… Выбрался!
***
Мне лет двадцать пять. Своей квартирой еще не обзавелся, живу в общежитии для преподавателей, в комнатке на третьем этаже старого, сталинской постройки, дома – с потолками под три метра. Порядки строгие: после 23-х часов дверь закрывается на замок. Чтобы попасть домой, надо стучать в окна, будить недовольных соседей и выслушивать от них…  ну, сами понимаете, отнюдь не комплименты. Со двора к стене дома была прикреплена изрядно проржавевшая старая (уж не сталинских ли тоже времен?) железная пожарная лестница, которая чудом держалась на нескольких вбитых в кирпичи костылях. Но вела она на крышу не моего трехэтажного здания, а на соседнюю – этот дом этажом выше. Частенько возвращаясь после очередной дружеской вечеринки далеко за полночь (разумеется, всякий раз в разной степени подшофе), я взбирался по этой чудо-лестнице на крышу четвертого этажа, после чего спрыгивал на соседнюю – уже свою. Скат кровли был довольно крутым, и мне после такого прыжка приходилось хвататься за трубу, чтобы не сверзиться вниз – наверное, метров двенадцать высоты было. Но самое неприятное было впереди. Предстояло добраться до своего окна по какому-то выступу в стене шириной не больше пяти сантиметров. Я прижимался к кирпичам всем телом, стараясь даже неглубоко, по-собачьи дышать. Добирался до своего карниза, с трудом дотягивался пальцами до форточки и под предсмертный треск полусгнившей оконной рамы каким-то непостижимым образом умудрялся подтянуться и протиснуться в это узкое пространство головой вперед.
Когда я однажды, через несколько лет зашел в тот двор и проследил взглядом свой до сих пор памятный глупо-пьяно-эквилибристский путь, мне настолько живо представилось мое распростертое на асфальте тело с алой струей горячей крови из-под головы, что мороз по шкуре продрал.
***
Еще про нетрезвое геройство на высоте. Мне что-то около тридцати пяти. Живем вдвоем с братом на седьмом этаже в скромной однокомнатной квартире. А этажом ниже, прямо под нами – молодая и весьма интересная особа. И как-то вечером вознамерился я сразить ее романтическим поступком. Купил букет цветов и решил этаким неотразимым «сюрпризом» спуститься на ее балкон со своего. Поискали с братом какую-нибудь веревку – не нашли. Попался на глаза пояс от моего зимнего полупальто. Я уже начал было обвязывать его вокруг пояса, как вдруг родилась мысль – проверить его на прочность. Оказалось, он был сшит из двух половинок, и обычные нитки порвались от малейшего натяжения. Прочная веревка нашлась у домовитого соседа, и я благополучно спустился с букетом в зубах на балкон шестого этажа. В самое сердце поразив привлекательную соседку своей решительностью и глупостью и… опять оставшись в живых.
***
Еще можно вспомнить эпизод, когда в глухой темной подворотне я остался один против шестерых подвыпивших и настроенных очень агрессивно щенков лет по шестнадцать-семнадцать (я дал повод для конфликта, сделав им какое-то замечание). Наверное, они уже видели, как молотят меня ногами, распластанного на земле, но мой инстинкт самосохранения нашел тогда единственно верный выход из крайне опасного положения – я умудрился заболтать их вожака, нашел какие-то доводы против насилия, и… кровь не пролилась. Могли забить насмерть? Запросто.
***
Как-то я при обгоне обнаружил прямо перед собой вынырнувшую из неглубокой ложбинки встречную машину. Ярко отложились в памяти две вещи: боковым зрением заметил дым из-под своих колес при торможении и почему-то крупным планом – полные ужаса глаза того водителя. Все решали какие-то совсем крошечные доли секунды. Однако реакции хватило, и я успел разминуться со встречным авто, уйдя от лобового столкновения, которое казалось уже неминуемым.
***
А этот эпизод почти смешной. Время СССР, мне едва за двадцать. Я работаю водителем в автобазе связи, развожу на «Москвиче» телеграммы. По праздничным дням все автопредприятия тогда обязаны были предоставлять по одному автомобилю для дежурства в военкомате, отделе милиции и еще не помню где. Мне досталась милиция. Вечером, когда уже стемнело, молодой, чуть старше меня, инспектор уголовного розыска предложил мне «прокатиться, чтобы проверить один адресок». Позже выяснилось – то была воровская «малина». Перед выездом парень бравировал: «Брать или не брать пушку? А, ладно, не буду, поехали». Где-то на темной-претемной окраине города он велел остановиться у неприметного домишки, в котором светилось одно окно. Попросил меня не выключать двигатель и еще демонстративно прохаживаться вокруг машины. Вернулся минут через пять, какой-то потерянный и заметно бледный. «Захожу, – говорит, – а там у них «сходняк», человек восемь. Меня сразу вычислили – нюх у них на нас. Щас, мол, будем тебя, красноперый, на ленты резать. А я им: в окно гляньте – дом-то мы обложили, никому не уйти». Глянули они – а там я у своего «Москвича» спокойно так сигаретку мусолю. Ну и отпустили опера с миром. А могло бы все совсем иначе выйти, ох, могло…
***
И снова пруд. Только зимний, подо льдом. Мне уже за сорок, я спешу к выбранному мною месту, чтобы пробурить лунку и начать рыбачить. Неподалеку группа коллег-рыбаков. Чтобы не пугать им рыбу, забираю левее, обходя их. Передо мной небольшая (как мне показалось тогда) промоина. Решаю перепрыгнуть ее. Миг – и я в воде. Тяжелые рыбацкие сапоги тут же ушли на дно. Рюкзак я сбросил, ухватился за край льда и начал пытаться выбраться. Наверное, это получилось бы, окажись у меня в руках нож – я бы использовал его как альпинисты альпеншток, но он остался в голенище сапога, а ухватиться руками за предательски сколький лед никак не удавалось. Помню, паники не было. Напротив, была полная уверенность, что вот-вот выберусь. Но мокрая тяжелая рыбацкая роба все настойчивее тянула вниз, тонкий у закрайки лед крошился под моими посиневшими пальцами…
И я вспомнил тогда своего знакомого. Атлетического сложения, непьющий-некурящий тридцатилетний мужик, он тогда совершал прогулку на лыжах. Решил проверить толщину льда на лесном пруду – тоже с нетерпением ждал открытия зимнего рыбацкого сезона. Одну лыжу оставил на берегу, а вторую использовал как опору и потихоньку начал передвигаться по льду. Вытащить тело спасателям удалось только на второй день. Глубина чуть больше двух метров. Течения нет. Наверняка ситуация была как в моем случае – выбраться из полыньи ему не удавалось, а пять-восемь минут пребывания в ледяной воде грозят наступлением холодового шока и остановкой сердца.
Мне тогда на помощь подоспели те самые рыбаки, которых я обходил. Бросили мне пластиковые санки-волокуши на длинной веревке и вытянули меня на лед.
***
Ну и наконец самый показательный случай, после которого впору поверить в чудеса, в провиденье Божие – во что угодно неземного происхождения. Довелось мне в молодости немного полетать на реактивной технике – вернее, учился я на летчика-истребителя. Рассказ о первом самостоятельном вылете на МиГ-17. Не буду утомлять читателя лишними техническими деталями – в общем, я ошибся с построением маршрута и на четвертом развороте понял, что не вписываюсь в нормальную глиссаду, промахиваюсь мимо взлетно-посадочной полосы. А это – брак в полете, уход на второй круг, подначки братьев-курсантов после посадки и все такое. Решаю сесть во что бы то ни стало. Крен запредельный, обороты двигателя – на максимум, ручка управления – на себя «до пупа»… а МиГ все больше и больше заваливает нос книзу. Летчики поймут. В это время меня – висящего на четвертом развороте этакой неуклюжей, смертельно раненой вороной –замечает руководитель полетов и орет в микрофон благим срывающимся голосом: «Два двадцать девять, на второй круг!!!»
И я ушел на второй круг. Построил нормально маршрут и благополучно приземлился. Вечером в курилке, на уже неофициальном разборе полетов, мой инструктор спросил, что там у меня приключилось. Я ему все честно рассказал. Услышав о параметрах полета на четвертом развороте, инструктор – взрослый мужик тридцати с небольшим годов – вмиг сделался лицом белее самого белого снега. «Что ж ты творишь… Ты ж, по всем законам аэродинамики, грохнуться должен был…»
Потом, позже, когда я уже поднабрался опыта и много летал самостоятельно, я осознал: мой МиГ тогда действительно просто обязан был свалиться на крыло и через несколько секунд вплотную встретиться с земным шариком. Уйдя под землю метра на три. Катапульта не спасла бы, даже успей я воспользоваться ею: это сегодня военные летчики при нужде могут выстрелиться даже с земли – и благополучно спуститься с парашютом, а на истребителях первого поколения такое было невозможно, высоты мне ну никак не хватило бы. Так с тех пор и живу с вопросом без ответа: что это было?..
***
 И последнее. Страшное. Младшая сестренка – ей скоро девять – просится у меня пойти погулять. Мол, потом сразу обязательно за уроки сядет. Я отпускаю. На улице ее ждет подружка. Нормальной детской площадки во дворе нашей пятиэтажки нет, зато есть импровизированные качели: сволочи-строители собрались возводить рядом такую же хрущевку и небрежно выгрузили бетонные плиты. Одна из них, верхняя, положенная неровно, слегка покачивалась. Девочки забрались на нее. Я как раз смотрел в это время в окно. Плита переворачивается, и под ней мгновенно скрывается сестренка. Вес восемьсот килограммов. Строго по затылку. Смерть мгновенная…
***
Как-то в поисках ответов на свои самые непростые вопросы отправился я в знаменитую Оптину Пустынь – думаю, может, святые отцы помогут. Был там тогда такой отец Ефимий. О нем поговаривали, что это не просто схимонах, а старец.
Поясню для тех, кто не знает. Старчество в православии – это монашеский институт, основанный на духовном руководстве монаха-наставника (старца) аскетической практикой над другими монахами, которые живут с ним в одном монастыре; реже наставничество осуществляется над приходящими к старцу мирянами. Считалось (да и сейчас считается, только сегодня старцы – люди настолько непубличные, что об их существовании мало кто знает), что такой человек обладает особым даром проникновения в душу человека, даром рассуждения и исцеления. То есть старец – это не просто монах, а фигура несколько таинственная, особо почитаемая и даже сакральная. И, мол, уж ему-то ведомы ответы на все – или почти все – мирские вопросы. 
Так вот, обратился я за помощью к отцу Ефимию – невысокому, рано ссутулившемуся в непрестанных молитвах дедушке с поразительно молодыми лучистыми глазами. Рассказал о трагической гибели сестры, спросил – отчего так рано забрал ее Господь. Ответ был таков. Только Ему ведомо, как будет складываться жизнь каждого человека. Возможно, этой ранней смертью Он уберег невинную еще девочку от каких-то больших грехов в будущем (так и не несостоявшемся). Примерно то же говорила моя глубоко верующая мама: Господу нужны ангелочки – безгрешные души, вот он и забирает к себе некоторых младенцев.
Тогда я рассказал отцу Ефимию о некоторых моих внезапных, но не состоявшихся уходах из жизни и спросил – почему Он до сих пор хранит меня? И услышал в ответ: Он забирает человека лишь тогда, когда тот достиг пика в своем духовном развитии. Мол, Ему ведомо, что большего человек не достигнет, а дабы он не стал опускать вниз – его пора забирать.
И я вспомнил тогда одного своего знакомого. Пил он, надо сказать, крепко. И в свои тридцать пять выглядел на все пятьдесят. Как-то отдыхал он с друзьями на берегу реки. Как водится, опять бражничали. И вот приспичило моему знакомому переплыть на другой берег. Поплыл. На середине реки начал тонуть. Почти уже захлебнулся, но вовремя подоспел молодой парень, крепкий спортсмен с хорошей дыхалкой. Выволок героя за волосы. А через неделю этого любителя горячительного сбила машина. Насмерть. Поневоле задумался я тогда: дали человеку еще шанс, да он не воспользовался?..
Жаль, не пришло мне тогда в голову поинтересоваться у отца Ефимия: а о каком духовном развитии можно говорить, к примеру, вспоминая Гитлера? Ладно, распятый рядом с Христом разбойник (Дисмас), который в последний момент покаялся и обратился к Иисусу: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» И, по преданию, первым вошёл в рай. Но Гитлер! Осознанно, целенаправленно, крайне цинично уничтожить десятки миллионов человек – и потом покаяться? – мол, виноват, погорячился, прошу понять и простить. Это и была бы его «высшая точка»? И, кстати, как быть с некоторыми ныне здравствующими политическими лидерами, по отношению к которым понятие «духовное развитие» вообще не применимо никоим образом? От слова «совсем».
Нет, воля ваша, видится здесь какая-то нестыковка в теории…
***
«Memento mori» – помни о смерти. Откуда это пошло? Мой знакомый священник рассказывал после посещения Афона. Там одному из монахов – как правило, из молодых – дается такое послушание на день: обходить монашескую братию и каждому напоминать о том, что он смертен. То есть призывать жить здесь и сейчас так, чтобы не заслужить горького ответа потом – на Страшном суде.
А будет ли он, тот суд? И вообще – что ждет каждого из нас после смерти? Для верующего человека ответ очевиден: земная жизнь дана нам для того, чтобы подготовиться к другой – вечной. Той, что ждет нас после биологической кончины нашей телесной оболочки. Я не о тех, кто просто регулярно забегает в храм, чтобы поставить свечки, или даже, возможно, постится-исповедуется, а об истинно верующих людях – можете называть их ортодоксами или фанатиками.
Многие весьма активно ищут доказательства существования той самой загробной жизни. Однако, согласитесь, если б каким-то образом эти самые доказательства появились, перед нами предстала бы уже не вера – знание. А вера тем и отличается от знания – ей не нужны доказательства. Или веришь без оглядки, без «неопровержимых фактов» – или нет. Третьего не дано.
***
Скажите – чего человек боится больше всего? Прислушайтесь к самому себе – и вам станет ясен ответ: неизвестного. Того, что он не может себе объяснить. Или находит все новые объяснения, и всякий раз они оказываются недоказуемыми, а зачастую и противоречивыми. Я как раз о смерти. Свет в конце тоннеля? Состояние невыразимого блаженства? Видения близких людей? Да тут, пожалуй, еще много чего можно напридумывать. «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». А вот вернитесь вы оттуда лет так, скажем, через десять да расскажите нам, ныне живущим, как, что там и почем, да еще желательно, чтобы видео оттуда принесли – тогда ладно, было бы о чем поговорить. Но поскольку не вернулся пока никто, поскольку нет неопровержимых свидетельств того, что ждет человека после смерти – постольку и страшно нам, смертным. Помните, у Высоцкого: 
«Ах, как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть».
Честно говоря, я не понимаю, отчего человечество столько веков ломает копья в этой бессмысленной полемике. Не проще ли признать, что есть некие вещи, которые нам, смертным, просто не дано ни познать, ни уразуметь. И успокоить свой мятущийся разум предельно простым выводом: смерть – это дверь с табличкой, на которой написано «ТУДА». И, судя по всему, на другой стороне этой двери нет таблички с надписью «ОБРАТНО».
Вот и все.