Олег Чухонцев. Бывшим маршрутом. In English

Oleg Chukhontsev
Along the Former Route

I have lost touch with my inherent roots,
still, native land of mine in erstwhile woods
is rustling greener with its now strange leaves!..

The Forest street an oddity reveals: there are no forests, neither are saw-mills, – just cobble-stones and the asphalt. The tram is flying, terracotta shades have fallen on the roof, the whirling dust is rushing after it, and there is a wind, a wind... And all the feels of sorry are not needed! I'm grown tired of myself: for me it's good to look, to look and listen to the axial scraping, and record by the way: Kvass. The Newspapers. Flowers. Tishinka Market. Zoo. Vagankovo Graveyard. Then the way back. There's nothing else... They say that pairing is a sign of hope.  Might be I've overlooked the foremost things in this life, – and just the noise is left, – the tireless, long and shadowy noise, the forest noise of ease... 

It would be good to stand under lime-trees!
And see my mother there, them beneath.
She does not recognize me; all the time 
looks in the window, – a clear sign
she waits for somebody, – and always hears
that someone constanly her home nears.
She is alive yet, – having spent her soul   
quite on me, she is ruined on the whole...   
For me it is so terrible to see:   
I cannot justify her love for me.
And her cold look... Why ever? And what for?

Alone to be is good some people before. Do squeak, the tram, let you resound in the iron ring! Thunder-and-squeak! It is a luck to fall out of the bored rut and stop time on the move! Unpersonification is a way of liberation. It would be good to scoop up with the palms one or two minutes, peer at the empty cupped hand, and hold and hold, be spilling not a drop. There something presents in the air... There's summer, summer, the prime of flowers, peonies and the petrol; the grass of the lawns sparks, the smell of herbage wafts, – there stuns the smell of childhood everywhere felt.
 
... At nights the hay of summer could be smelt: 
to climb –  unnoticibly to the dad – 
in the militia stable's hay-loft; – there   
might be the snakes! – of snakes beware! –
to lie and feel the hay of forest glades –   
and rustles – with the back on the steep grades,
and look into the darkness of the sky.
To stretch out hands –  and then to fly, to fly
beyond the chimney of the plant, and over
the fire watching pillar, the bell-tower,
and brush against the copper of the bell,
and all contrivances of its impell. 
And then to wake because of hums aloof,
on hearing scraping of the horses hoofs...   
And there would flash the square of the skies, –
a thunder-clap! – and deafening peals arise,
shake everything, and rustling would drift in, –
a gust, one more, – then raining would begin..., –
Boys' gallantry: delights and fears of fables! –
and clatter, clatter, clatter in the stables.
And I am just a boy of twelve years old, –
like a miscarrage thrown in the world, –
I'm small, it's curious be living yet
for what I am I do not understand,
don't know horses snorting in the dark, –    
more and more loud, more severe, – hark! –          
from under earth, – still, I don't know routes...

I have lost touch with my inherent roots, this memory already is not mine, – I am another one... But what is it that torments from afar, does not allow to be free, just whirls? What meaning is of this wild run? To what a place the tram is flying, and the life, the time? What does my mother hear from her silence, the final silence, what? Who'll give the answer ever? I searching was the world but lost myself, and there hangs the padlock on the years, – alike on the old stable... Oh, how hoofs are beating! striking! Let them the road straighten, let them pour asphalt on the track; still, I will listen to my own story to the end, – Tishinskiy market! – will finish thinking, otherwise I'll silence to the end. Well, that's enough. What's there, – Belorusskiy? It's time to go out. Once more the noise is heard: The Newspapers. Flowers. Kvass. It's flowing, will not remain...

All passes by, a man just noises hears...
– "Don't dawdle, citizen, in the doorway!", –   
there are some noises rustling in the ears...   


Original text:

Я оторвался от своих корней,
а родина моя все зеленей
чужой листвой шумит над головой!..

Не странно ли, на улице Лесной уже ни леса нет, ни лесопилок – булыжник да асфальт. Летит трамвай, на крышу тень кирпичная упала, и пыль, крутясь, вдогонку понеслась, и ветер, ветер... И жалеть не надо! Я так устал от самого себя, что только бы глядеть, глядеть, да слушать на поворотах скрежет осевой, да отмечать проездом: Квас. Газеты. Цветы. Тишинский рынок. Зоопарк. Ваганьковское кладбище. Обратно. И ничего другого... Говорят, что парность – знак надежды. В этой жизни я главное, быть может, проглядел, а шум остался, неусыпный, долгий, тенистый шум, лесная благодать...

Как хочется под липой постоять,
под чистой липой – и увидеть мать.
Она меня уже не узнает:
глядит в окно и все чего-то ждет,
все слушает, уставив наугад
свой напряженно-безучастный взгляд.
Еще жива, еще не умерла,
но душу в бедном теле изжила –
всю, за меня... И страшно сознавать,
что мне любви ее не оправдать.
И этот взгляд... За что? И почему?

Мне хорошо на людях одному. Скрипи, трамвай, греми в кольце железном! Скрипи-греми! Счастлив, кому дано из колеи осточертевшей выпасть и время на ходу остановить! Развоплощенность – это путь свободы. Как хочется в ладони зачерпнуть минуту-две, в пустую горсть вглядеться, держать, держать, ни капли не пролить. И как повеет чем-то... Лето, лето, весна цветов, пионы и бензин, искрят газоны, тянет травостоем, и запах детства слышен за квартал.

...А ночью, чтоб отец не увидал,
забраться на душистый сеновал
в конюшне милицейской и впотьмах –
змея! змея! – испытывая страх,
лежать на сене – а покос лесной –
и каждый шорох чувствовать спиной.
И долго в небо черное глядеть.
Раскинуть руки – и лететь, лететь
над красной водокачкой голубой,
над каланчой и заводской трубой,
над колокольней – и рукой задеть
за колокол – и раскачнется медь.
И вдруг очнуться: что это? И гуд,
и лошади копытами гребут...
И вспыхнет неба вольтовый квадрат –
удар! – и оглушительный раскат
все сотрясет, и шелест налетит,
порыв, еще – и ливень загудит...
О доблесть малых: страх, восторг и страх!
И топот, топот, топот в денниках.
А я мальчишка, мне двенадцать лет,
как выкидыш я выброшен на свет,
мне интересно жить еще, я мал,
я сам себя еще не осознал,
не знаю, что за грохоты гремят,
какие кони в темноте храпят –
из-под земли – все громче, все грозней...

Я оторвался от своих корней, и эта память мне уже чужая, и я уже другой... Но что же, что издалека томит, не отпускает, а кружит, кружит? Что за дикий бег? Куда летит трамвай, и жизнь, и время? Что слышит мать из тишины своей, той тишины последней? Кто ответит? Я мир искал, а потерял себя, и на годах, как на конюшне старой, замок навешен... Как копыта бьют! Стучат! Стучат! Пусть выпрямят дорогу, пускай зальют асфальтом колею, а я свое дослушаю – Тишинский! – додумаю, а нет – так домолчу. А впрочем, хватит. Что там, Белорусский? Пора сходить. И снова этот шум: Цветы. Газеты. Квас. Он льется, льется...
– Эй, гражданин, не мешкайте в дверях!

Проходит все, и только остается
неслышный шелест, только шум в ушах...