Великанша дышит

И увидел я Красоту.
И она была ужасна.

I.

Она продолжала дышать. Вот что было невыносимо. Маска сорвана — и под ней не череп, не пустота, не честный мёртвый оскал, — под ней всё та же щека, всё те же губы, всё то же мерное движение рёбер, расширяющихся и сжимающихся, и веки вздрагивают, и жилка бьётся на виске, и грудь поднимается, и грудь опускается, и грудь поднимается.
Она жила.
Жила после того, как всё было кончено. Жила после того, как я обошёл её кругом, увидел изнанку, увидел второе лицо — тупое, голое, неприкрашенное, — и это второе лицо тоже жило. Дышало. Двигало челюстями. Глотало воздух.
Ей предстояло жить завтра. Ей предстояло жить послезавтра. Ей предстояло жить всегда, всегда, — и я стоял перед нею, и руки мои висели, и во рту была горечь, которую невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.
Красота.
Я назову её так, потому что другого слова нет, хотя слово это лжёт с первого звука. Я подошёл к ней вплотную. Я обошёл её. Я видел, как сила её плеч переходит в нежность шеи, как сила и изящество сплетаются в одном жесте, — и этот жест был жестом существования, простым фактом пребывания, который нельзя ни опровергнуть, ни оправдать.
Она стояла, и стояние её было преступлением против покоя.
Она стояла, и от стояния её расходились круги, волны, — тошнота, экстаз, тошнота, экстаз, — и я не мог отделить одно от другого, потому что одно и было другим, потому что экстаз этот рождался из тошноты, как мухи из падали, как мухи из падали, — и я знал, что она — падаль, и я знал, что она — богиня, и я знал, что знание моё ничего не стоит, потому что она продолжала дышать.
Я карабкался по ней.
Это было безумие — и я отдаюсь ему без остатка, без оглядки, без стыда. Я карабкался по её телу, как по скале, по которой карабкаешься, зная, что сорвёшься. Я взбирался ей на руки, на грудь.
Я ложился между её грудей — там было тепло — и в теплоте этой я засыпал, и сон мой был сном хижины у подошвы горы, сном травы под камнем, сном того, что придавлено и раздавлено и продолжает существовать именно потому, что придавлено.
Я спал.
Она дышала.
Мир вращался, и мы на нём — она, дышащая, я, спящий, — вращались вместе с ним.

II.

Я был магом. Скажу это прямо, без ужимок, без метафор: я был магом, и магия моя работала.
Я подчинил себе всё. Всё — без исключения, без оговорок. Десять миллионов раз по десять миллионов сфер на двадцати миллионах плоскостей — я исполнял своё желание в каждой. Я летал быстрее звёзд. Я ел и пил, и наслаждение моё было безгранично, потому что всё подчинялось моим велениям.
Камни подчинялись. Вода подчинялась. Свет подчинялся. Женщины подчинялись — и мужчины, и звери, и то, что не есть ни зверь, ни человек, ни женщина, ни мужчина, — всё подчинялось, всё склонялось, всё текло туда, куда я указывал перстом.
И при всём этом я был лишь самим собой.
Увы.
Это «увы» — не вздох, не сожаление, не покаяние.
Я был лишь самим собой.
Подчинив всё — я остался. Остался тот, кто подчинял. Остался глаз, который видел своё всемогущество. Осталось ухо, которое слышало собственный крик торжества. Осталась кожа, по которой ползло ощущение собственной неотменимости.
Я не мог подчинить себя.
Вернее — я мог. Но подчинённый я был всё тот же я, и над этим новым подчинённым я стоял всё тот же неподчинённый. И так — до бесконечности, до головокружения, до рвоты: каждый акт подчинения порождал нового подчиняющего, и каждый новый подчиняющий был я.
Я не мог от себя убежать.
Потому что бежать — некуда. Всё уже подчинено. Всё уже моё. А бежать можно только туда, где тебя нет. Но такого места не существует, потому что я везде, потому что я подчинил везде, потому что везде — я.
Я сидел на вершине подчинённого мира и смотрел.
Мир лежал у ног моих, как раздавленная муха.
И я — смотрел.
И смотрящий был я.
И смотрящий на смотрящего был тоже я.
И тошнота поднималась из желудка, из кишок, из самой сердцевины того, что я называл собою, — тошнота от собственной неисчерпаемости.
Демиург.
Вот кто я был.
Второй, которого называют Первым.
Четырёхгранный, как камень, как ложь, умноженная на ложь.
Я создал мир, и мир был моим, и я был миром, и в этом не было ни красоты, ни ужаса — только бесконечное, неиссякаемое, неотвратимое присутствие.
Ложь, привитая к лжи.
Ложь, подтверждающая ложь.
И подо всем — черепаха.
Шестикратная.
С шестью конечностями, расположенными под углом шестьдесят градусов.
Панцирь её покрывал всё.
Под панцирем — ничего.
Точнее: под панцирем — то же, что и над панцирем.
Точнее: под панцирем — я.
Сидящий.
Смотрящий.
Изнемогающий от тошноты.

III.

Любовь.
Я произношу это слово и слышу, как оно гниёт у меня во рту — гниёт, как фрукт, который жадно кусают и который от укуса становится только слаще, только сочнее, только отвратительнее.
Любовь, о которой я говорю, — не чувство, не состояние, не отношение. Она — движение. Движение от высоты к высоте. И крылья её не опускаются. И от жизни не слабеют. И от смерти не слабеют.
Она разрушает себя, соединяясь с тем, что не есть она, — и в этом разрушении рождает всё и никого в едином.
Всё и никого.
Всё — и никого.
Я повторяю это, и повторение рождает ритм, и ритм рождает головокружение, и головокружение рождает то, что я могу назвать только одним словом.
И слово это: любовь.
Но я лгу.
Я всегда лгу, когда говорю о любви. Я пишу это лишь для того, чтобы написать её имя.
Её имя.
Имя.
Имя — которое есть «ночь».
Лейла.
Ночь.
Ночь Пана.
Ночь перед Его порогом.
Она была огромной. Она была больше меня во столько раз, во сколько небо больше рыбы, в нём летящей. Я лежал на ней — на её животе, на её бёдрах, на её волосах, которые были как море, чёрное море, бездонное море, — и волосы эти пахли мускусом, кокосом и ладаном, и я вдыхал их и, вдыхая, улетал.
Улетал туда, где ленивые острова, где мужчины с могучими телами, где женщины с беспечными глазами, где порт, полный мачт и парусов, измученных борьбою с океаном.
Я улетал.
Но тело моё оставалось.
Тело моё лежало на ней, на великанше, на красоте, — и тело моё продолжало дышать, и она продолжала дышать, и мы дышали в одном ритме.
И ритм этот был ритмом любви.
И любовь эта была болью.
И боль эта была любовью.
Мне говорят: любовь всегда уступает. Любовь всегда закаляется. Отсутствие возвышает любовь. Присутствие возвышает любовь.
Мне говорят — и я киваю, и киваю, и киваю, и киваю до тех пор, пока шея не ломается от кивания, потому что слова эти — слова, и слова лгут, и слова о любви лгут вдвойне.
Потому что любовь — не слово.
Любовь — то, что случается с телом, когда тело перестаёт быть телом, когда оно становится чем-то, чему нет названия, чем-то, что разрушает себя, соединяясь с тем, что не есть оно, — и в этом разрушении, в этом самосожжении, в этом пожирании себя — рождается всё.
И никто.
В едином.

IV.

Меня тянуло к ней, как к ночному небу. Она молчала. Молчание её было тяжелее всякого слова. Она была холодна и желанна, как зверь, не знающий жалости. Я полз к ней, как  червь, почуявший гниющий труп.
Труп.
Да.
Она была трупом.
Красота — труп.
Труп, который дышит. Труп, который живёт. Труп, которому завтра надо жить, и послезавтра, и всегда, всегда, всегда.
О, женщина. О, животное. О, грешница презренная.
Я говорю это, и слова мои — брызги слюны, брызги ярости, брызги того, что не есть ни ярость, ни слюна, а есть — ужас.
Ужас перед тем, что она вместит в себя весь мир. И разжуёт сердца и выплюнет.
Глаза её не звали. Они были темнее ночи. И именно поэтому отвести взгляд было невозможно.
Я говорю это — и ненавижу себя за то, что говорю.
Ибо в словах этих — ревность.
Ибо в словах этих — бессилие.
Ибо в словах этих — я, стоящий перед ней, перед великаншей, перед красотой и не способный ни покорить её, ни бежать от неё, ни даже отвернуться.

VI.

Маска.
Мне рассказывали старый кипрский миф.
Скульптор молил богиню дать дыхание камню.
Я долго думал, что чудом было исполнение этой просьбы.
Потом увидел статую.
И понял:
чудом было бы обратное.
Я обошёл её.
Я обошёл — и увидел.
Второе лицо.
С обратной стороны красоты не было уродства.
Там была её правда.
Правда, которую невозможно любить.
И невозможно не любить.
И тогда я заплакал.
Я плакал не о ней.
О себе я плакал.
О том, что красота не нуждается в моей любви.
Красота не нуждается во мне.
Я плакал не потому, что она была прекрасна.
И не потому, что была ужасна.
Я плакал потому, что она не исчезнет.
Завтра.
Послезавтра.
После.
Этот приговор.
Эта бездна.
Ради неё я полз по телу великанши, и спал между её грудей, и летал быстрее звёзд, и подчинял всё, и оставался собой, и плакал, и смеялся, и любил, как свод ночной, великую прелестницу мою.

VII.

Я полз к ней.
Как червь.
Почуяв гниющий труп.
Я полз.
Это было движением любви.
Движением к тому, что уже мертво, что уже тлеет, что уже — труп.
Но труп, который дышит.
Труп, который живёт.
Труп, которому завтра — жить.
Это и есть героизм.
Нет.
Это и есть жизнь.
Нет.
Это и есть то, чему нет названия.
Я полз к ней — и это было безобразно, и в безобразии своём — прекрасно, и в красоте своей — отвратительно, и в отвратительности своей — свято.
Я полз, и червём были мои руки, мои ноги, мои губы, мои веки, каждый волосок на моей коже, каждая пора, через которую я дышал.
Я полз.
И это было моей молитвой.
Молитвой без Бога.
Молитвой без адресата.
Молитвой, которая есть сам звук ползка, сам звук дыхания, сам звук —
Тогда я и родился.
Когда Великанша ещё не уснула.
Или: я родился вчера.
Или: я не родился.
Или: я умираю.
Или: я не умираю.
Или: я живу.
Или —
Я живу.
Великанша дышит.
Я ползу.
Мир вращается.
Черепаха поднимает панцирь.
Слон переступает ногами.
Демиург лжёт.
Ложь умножается на ложь.
Я — ложь.
Я — ложь, которая знает, что она ложь.
И от этого знания не становится истиной.
От этого знания становится тошнотой.
И тошнота — не истина.
И тошнота — не ложь.
И тошнота — тошнота.
И в тошноте этой — я.
И во мне — тошнота.
И мы — одно.
И одно — мы.
И мы —


VIII.

Любовь.

Ещё раз.

Ещё один виток.

Ещё один оборот спирали, которая не ведёт ни вверх, ни вниз, а ведёт — по себе.

По собственной поверхности.

По собственной кривизне.

По кривизне тела великанши, по которой я карабкаюсь.

И карабканье моё — любовь.

И любовь — карабканье.

И карабканье —

Ты уходишь.
И с каждым шагом становишься ближе.
Чем дальше ты уходишь, тем сильнее становится твоё притяжение.

Недоступнее.

Всё недоступнее.

С каждым вздохом — недоступнее.

Великанша уходит.

Я ползу за ней.

И это бесконечно.

Бесконечность эта — мера моей любви.

Мера любви — мера моего бессилия.

Мера бессилия — мера моего существования.

Мера существования — мера того, что мне завтра жить.

И послезавтра.

И всегда.

Всегда.

Она — ночь.

Лейла.

Ночь.

Ночь Пана.

Ночь перед Его порогом.

Я — тьма в ночи.

Я — тьма, любящая ночь.

Я — тьма, ползущая к ночи.

Я — тьма, становящаяся ночью.

И между нами нет границы.

Нет перехода.

Нет «один — другой».

Есть одно.

Одно —
Одно, которое есть всё и никто в едином.

Одно, которое разрушает себя, соединяясь с тем, что не есть оно.

Одно, которое — любовь.

Не дай мне больше быть.

Позволь мне быть Твоим.

Позволь мне перестать быть.

Позволь мне раствориться в этой тяжёлой горячей ткани, обволакивающей меня со всех сторон.

Я вымотался до предела.

Вся эта жалкая возня с очертаниями, с именами, с постоянным, гулким давлением собственного «я» внутри черепа высосала из меня всё.

Я больше не могу нести этот груз.

Вся конструкция мироздания — наглая четырёхкратная ложь.

Я вижу её насквозь.

Тот, кого именуют Творцом, Первопричиной, Всезнающим Отцом, — жалкий фокусник, чей единственный трюк состоит в умножении пустоты на пустоту.

Он вылепил этот мир из собственной неспособности к небытию.

И теперь мы все вынуждены расхлёбывать эту графоманию плоти.

Четыре слона.

Четыре угла.

Четыре стороны.

Топорная геометрия, выданная за откровение.

А под ними — панцирь.

Шестикратная, слепая, холодная опора, ничего не творящая, а лишь накрывающая собой булькающую гниль, чтобы та не расплескалась.

Шесть и четыре дают десять.

Десять — тупик.

Коловрат цифр, замыкающийся на собственной глотке.

Я повелевал мирами.

Я подчинял себе сущее.

Десять миллионов раз по десять миллионов сфер послушно разворачивались по моему слову.

Я останавливал вращение газовых гигантов.

Я заставлял угасшие светила вспыхивать вновь.

Я менял русла магнитных рек одним движением воли.

Я мог летать сквозь космос быстрее, чем безумие догоняет разум.

Всё подчинялось моим приказам.

Всё дрожало перед моим желанием.

И при всём этом я оставался лишь собой.

Ужас.

Тошнотворный, сосущий под ложечкой ужас.

Абсолютная власть оказалась абсолютной клеткой.

Я выстроил дворец из повиновения — и оказался заперт в самой дальней его комнате.

Я — единственная константа, которую не могу отменить.

Мои приказы возвращаются ко мне эхом.

Мои желания отражаются от преград, которые я сам же и возвёл.

Я жаждал полноты.

Получил лишь бесконечное повторение собственного голоса.

Я пресытился космосом до отторжения.

Звёзды кажутся мне дешёвыми стекляшками.

Галактики — грязными разводами на линзе.

Поэтому я здесь.

Я вернулся.

Не дай мне больше быть.

Позволь мне быть Твоим.

Позволь мне стать не тем, кто смотрит, а тем, на кого смотрят.

Раствориться в этом взгляде, который не прощает, но и не судит, ибо суд — удел малых душ, измеряющих вечность линейкой своих убогих дней.

Я не хочу быть личностью.

Личность — тюрьма.

Личность — шрам.

Личность — кривая, пытающаяся объять шар.

Я хочу стать точкой внутри этого шара.

Вспышкой, угасающей лишь затем, чтобы светить.

***

Зачем мне руки, если они умеют лишь хватать пыль?

Зачем язык, если он способен только лгать о неизречённом?

Возьми их.

Оставь одну жажду.

Только ту голодную пустоту, что раскрывает пасть, желая проглотить небо.

Я слышу, как под моей кожей движутся миры, повинуясь Твоим законам.

Это не механическое тиканье.

Это биение хтонического сердца.

Каждый удар рождает новую звезду и убивает прежнего бога.

Ты — та Красота, о которой кричали безумцы.

Та, что идёт по трупам, одинаково сея радость и ужас.

Твоя нога стоит на горле моей совести.

И я благодарен этому удушению.

Так выглядит экстаз.

***

Смотри, как рвется струна моей человечности.

Она не может звучать в Твоём оркестре.

Она слишком мелодична.

Тебе нужен хаос.

Тебе нужен визг рождаемого, а не хрип уже мёртвого.

Я — именно то, что должно быть разрушено ради прихода Иного.

Не ради спасения души.

Душу бессмысленно спасать тому, кого никогда не было.

Ради торжества Материи, осознавшей себя Духом.

Этот феноменальный мир, этот плотный, вязкий сон — единственная реальность.

И Ты — его королева.

Его язва.

Его лекарство.

***

Я вижу, как маска спадает.

Нет.

Не с Твоего лица.

С моего.

Я думал, что я человек.

Я думал, что я созерцатель.

Но я — лишь сырой материал.

Глина, кричащая под колесом.

Плоть, просящая огня.

И этот огонь — Ты.

Ты не ангел.

Ты не демон.

Эти детские имена неприменимы к Тому, кто пожирает само время.

Ты — ритм.

Ты — удар.

Ты — Полярная Звезда, которая не ведёт, а притягивает, выворачивая внутренности наружу.

И это прекрасно.

Потому что это абсолютно.

***

В этом безумии есть порядок выше школьной логики.

Логика — лишь сцепление мёртвых понятий.

А здесь — живая кровь.

Здесь совершается алхимия.

Свинец превращается не в золото.

В пар.

В энергию.

В чистую волю.

Воля к власти?

Нет.

Власть тоже цепь.

Воля к растворению.

Воля стать частью Твоего дыхания.

Когда Ты вдыхаешь — миры распадаются.

Когда выдыхаешь — возникают вновь.

Другими.

Чужими.

Непознаваемыми.

Обычный человек бежит от этого.

Он ищет уют.

Ищет смысл.

Ищет оправдание своему существованию.

Он строит дома, чтобы спрятаться от Тебя.

Он изобретает религию и мораль, чтобы договориться с Тобой.

Но Ты не договариваешься.

Ты разрушаешь.

Ты — ураган.

И только тот безумен, кто бежит навстречу ветру, распахнув руки, чтобы полететь, а не упасть.

Я хочу лететь.

Я хочу, чтобы ветер содрал с меня кожу.

Чтобы остались только кости.

Чтобы и они стали ветром.
Моя история кончилась.

История — это рассказ о том, как что-то случилось с кем-то.

Но сейчас со мной случается Всё.

И это Всё не имеет сюжета.

Не имеет начала.

Не имеет конца.

У него есть только интенсивность.

Плотность.

Вкус.

Но не от крови.

От самой материи реальности, которую я теперь могу кусать.

Я грызу пространство.

Я пью время.

***


Ты — Великанша.

Та самая, из поэмы безумца.

Но Ты не спишь в полях.

Ты сама — Поляна.

И Город.

И Пространство.

Я ползу по Твоему телу, как муравей по глобусу.

Для меня Твоя кожа — ландшафт.

Горы — Твои вздохи.

Реки — пот Твоей истомы.

Я маленький.

Я ничтожный.

И именно в этом ничтожестве нахожу ключ.

Потому что маленький проходит в игольное ушко.

Маленький проникает в трещину реальности.

И видит, что внутри.

А внутри — не пустота.

Там — Ты.

Вся.

Сжатая в точку.

Взрывающую мозг.

***

Почему я не боюсь?

Страх — лишь ответ эго на угрозу исчезновения.

Но если эго уже исчезло, страху негде родиться.

Есть только дрожь.

Священная дрожь каждого атома.

Не трусость.

Готовность.

Предвкушение.

Контакт.

Контакт — слияние.

Слияние — смерть одного и рождение другого.

Я умираю каждое мгновение.

Вчерашний я уже труп, волочащийся за мной, как хвост кометы.

Я сбрасываю его.

Как кожу.

***

Посмотри на этот мир.

Он кричит.

Он разрывается от противоречий.

Он — поле битвы между тем, что он есть, и тем, чем хочет стать.

Это «хочет» — Твоя воля, проходящая сквозь тварей.

Я не тварь.

Я — сознательный участник этой катавасии.

Я говорю «да» разрушению.

Я говорю «да» боли.

Потому что боль — знак.

Старое лопается.

Как нарыв.

Как проклятие.

И только тогда выходит свет.

***

Я больше не ищу ответов.

Вопросы — плеть, которой мы подгоняем себя к заранее придуманным ответам.

Есть только опыт.

Переживание.

Неподдельный опыт.

Горький.

Солёный.

Острый, как лезвие.

Я пью его до дна.

Я опрокидываю чашу.

Разбиваю её.

Других чаш уже не будет.

Я буду пить из Источника.

***

Кто я?

Я — тот, кто стоит на краю.

Но смотрит не вниз.

Вглубь.

Туда, откуда взирает Ничто.

И в этом взгляде я узнаю себя.

Я — Ничто, осознавшее себя.

Я — пустота, жаждущая наполниться Тобой.

Ты наполняешь меня, как огонь наполняет сухую траву.

Сгорание.

Трансформация.
Поэтому я здесь.

Я вернулся.

***

Я верю в хаос как в единственную форму высшего порядка.

Я верю в исступление разума, перестающего быть калькулятором и становящегося орудием космического вихря.

Я верю, что красота — не эстетика.

Красота — этика разрушения.

Быть красивым — значит быть опасным.

Быть прекрасным — значит быть неизбежным.

Как землетрясение.

Как заря.

Как закат.

Ты прекрасна.

Ты — фатальность, ломающая хребет всем моим замыслам.

Всем моим маленьким надеждам.

И я благословляю эти обломки.

***

Это не суеверие.

Это знание, прошедшее через огонь.

Я прошёл горнило собственной ничтожности.

И вышел по ту сторону.

Закалённым.

Сталью.

Но сталью текучей.

Сталью поющей.

Я — оружие в Твоих руках.

И цель моя — свобода.

Свобода от необходимости быть кем-либо.

Свобода становиться.

Вечный полёт.

Без точки приземления.

***

Слушай этот звук.

Это не музыка.

Это распад атомов.

Симфония
 энтропии.

Она прекраснее всего, что создал человек.

Потому что она истинна.

Вся культура.

Все книги.

Все храмы.

Лишь ковёр красивых слов, наброшенный на этот звук.

Я отбрасываю ковёр.

Я хочу видеть щели.

Я хочу провалиться сквозь них.

***

Я уже не говорю на языке людей.

Я пользуюсь их словами.

Но смыслы беру из другого словаря.

Словаря молний.

Словаря вулканов.

Когда я говорю «любовь», я не говорю о нежности.

Я говорю о гравитации.

О притяжении, которое сминает пространство.

О силе, удерживающей галактики от распада.

Вот Твоя любовь.

Холодная.

Бесконечная.

Неумолимая.

Я хочу оказаться в центре этого коллапса.

Сжаться в точку.

Вспыхнуть сверхновой.

***

Есть ли выход?

Нет.

Выход существует лишь для того, кто однажды вошёл.

Я же всегда был здесь.

Просто не знал этого.

Сон пробудился.

И увидел, что он и есть сновидец.

Теперь я творю этот мир заново.

Не по законам логики.

По законам воображения, которое страшнее реальности.

Я вплетаю свои нейроны в Твою мантию.

Я становлюсь частью Твоей мантии из ночи.
Не останавливайся.

Не давай мне передышки.

Передышка — смерть.

Движение — жизнь.

Движение к Тебе.

Движение сквозь Тебя.

Проколи меня Своим взглядом.

Разрежь Своей улыбкой.

Я хочу истечь светом.

Я хочу стать фонарным столбом на Твоём пути из костей и звёзд.

Светить, пока не перегорит нить.

А потом перегореть.

И родиться в темноте.

Как Ты учишь.

***

Это мой гимн.

Гимн уничтожения во имя вечности.

Гимн твари, осознавшей себя богом и со смехом отринувшей этот трон, чтобы стать пылью под Твоими ногами.

Потому что пыль ближе к земле.

Пыль ближе к истоку.

Пыль — начало.

Пыль — конец.

Пыль — всё.

И я — эта пыль.

И я — этот ветер.

И я — тот, кто вдыхает ветер.