Александр Пен. Песня самому себе

Вначале был крик моей матери при моём рождении.
Потом создал Всевышний землю и небо.
И тишину, играющую в хрустальных колокольчиках сосулек.
И белого медведя, который будет играть со мной в «салочки»
при свете огромной, круглой, словно пожелтевшее бедро, Луны над тобой,
и шепот ветра над сединой сугробов.
Потом наступило одиночество, высокое и сдержанное,
Одиночество несущее тебя за границы полицейского глаза,
Одиночество рычащее изнутри  с яростью холодного гнева,
И рядом с ним дорога,  бескрайняя тропа в глубине ночей
Перешедших в дни, и в ширине дней, ставших ночами,
Тропа, проложенная собачьими упряжками и военными обозами,
Которые тянут  быки гордо выпрямившие шею, нагруженные
До рогов звездопада, и запах метели, и пацанёнок, тянущий поводья.

Но вначале был крик моей матери при моём рождении.

И тогда испуганные звери выскочили с лежбища.
И в конце концов, много позже, голод полз кровавыми нарывами,
которые разбивали черными кулаками витрины скверны угнетения.
И между двух складок прорезался мне знак – выросло измученное
лицо Избавления.  И на телах ангелов Израиля – босоногие посланцы веры.
И прорарастают новые крылья.
И тогда, как эхо крику моей матери, рождается стих, истекающий маками
с клумб его ран, слушающий голос надежды  звучащий каждое утро,
широко раскрытый перед каждой вспышкой, закаляющей железо языка – судьбы.
Да, так родилась песня :
От кольца северного сияния, от петляния по тропам, и от издевательства над ногами, дотянулся до знамени и впился стервятником в куски мяса покрытого копотью и поклялся идти до конца вместе.

Но сперва был крик моей матери о моём рождении.

Но снова было «жил да был»,  и странствия до и после, потрясающий рывок
из сердцевины холода к вратам солнца, и сомнения бредущего по тонкой линии бархана затаив дыхание следопыта .

И тут случилась поразительная встреча
Заставившая вытащить кинжалы отречения,
Белый огонь – печаль из мест других  -  крапива
Отказывалась наотрез лежать с букетами терновника ,
Песня была избита до потери сознания диалогом  между двумя
враждебными полюсами, а её голос был размазан
между тяпкой и винными мехами.
И как, о, как она просила чтобы пришла упрямая зима,
и обнажала свою кожу перед пылающей жарой,
а по ночам, на открытой небу скамье,
заикаясь напевала обожженную мелодию злобы
на гибель и ненависть.

И только один, кто знал, не знал  как бежать с линии
столкновения: с высоты семи небес возложили ему на плечи
щит, и в щель между ним и гневом добавили мстительную землю.
Он потерпел неудачу во всех кабаках среди всех пленников
ностальгии, но не отступил, и благодаря слогам
буква за буквой, одна за одной собрал-схватил как караван
купающихся верблюдов при свете, которому нет названия,
и проявилась перед ним вся дерзость , будто открытие
простого и понятного как могила :
                ЭР-О-ДЭ-И-ЭН-А

Но сначала был крик моей матери о моём рождении.

Время завершило свой круг и снова больше не было до и после.
Второе рождение, суровое и приносящее боль, исторжение
детёнышей-слов, которые превратились во львов и в два врага –
солнце и песню.
Свеча улыбки мерцала в их глазах; мороз и зной пожали друг другу руки,
говорили примирительно, не скрывая своей независимости, которая с силой стремилась  опровергнуть все утверждения, — сцепившись в объятиях, как любящие навек.
 И тогда, как и прежде, словно дальнее эхо крика моей матери, снова прояснилось на ветру: старый-новый флаг поднялся на вершину флагштока, оглядывающего свое королевство, и справа налево вонзил свой пурпур в лазурь
парусов его кораблей, шершавых и потрескавшихся как ладонь Создателя плодов этой страны.

Да, так во второй раз родилась песня. Гордая одиночка среди охотников за её душой, первая среди равных, умеющая петь, но лишь прошептавшая о грядущем:

Ты моя, Родина!..

Но пока ещё не создал Всевышний небо и землю, и ледяную тишину, и зной,
и песню и знамя –
 
сначала прозвучал крик моей матери при моём рождении.

С иврита  (1966 г.)