Она по-русски плохо знала...

Александра Пушкина лицейские соученики прозвали Французом. Прозвище было меткое. Родители Пушкина, люди весьма своеобразные, в семейной обстановке общались между собою только по-французски. Неудивительно, что, выросши в такой атмосфере, своё первое подражательное литературное сочинение, комедию в мольеровском духе «Похититель» («L’Escamoteur») семилетний Пушкин написал по-французски. По-русски будущий поэт иногда разговаривал со старшей сестрой Ольгой. Чаще слышал русскую речь от няни, от дворни и на улице во время прогулок. Отметим, что роль няни Арины (Ирины) Родионовны Яковлевой-Матвеевой в языковом воспитании Пушкина безмерно преувеличена. Вряд ли неграмотная крепостная крестьянка могла преподать умному барчуку что-нибудь более существенное, чем азы разговорной простонародной речи.

Тем не менее факт есть факт: Пушкин с шестилетнего возраста говорил на обоих языках совершенно свободно. Иначе говоря, для величайшего русского литературного гения, создателя русского литературного языка, французский и русский языки с детства были одинаково родными, а подобное явление встречается не так уж часто.

Нет никаких оснований считать Пушкина галломаном только потому, что он был двуязычен. Равно как нет оснований приписывать Пушкину невероятное полиглотство. Обладая способностями к иностранным языкам и жадно интересуясь западноевропейской литературой, он самостоятельно выучился читать по-английски, по-немецки, по-итальянски и по-польски, но никогда не пытался говорить, тем более – писать на этих языках.

Свою героиню Татьяну Ларину Пушкин в 3-й главе «Евгения Онегина» охарактеризовал так:

Ещё предвижу затрудненья:
Родной земли спасая честь,
Я должен буду, без сомненья,
Письмо Татьяны перевесть.
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И выражалася с трудом
На языке своём родном,
Итак, писала по-французски...
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски,
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык.

Как следует понимать этот отрывок? Можно ли обвинить бедную Татьяну в незнании русского языка, что вроде бы прямо следует из текста? Ни в коем случае. Ибо чуть выше в этой же главе романа Татьяна беседует с няней, простой крестьянкой – не по-французски же они разговаривают. А «по-русски плохо знала» означает, что Татьяна Ларина неважно владела письменной формой русского языка, поскольку воспиталась на чтении французских романов и опасалась, что в написанном по-русски письме Онегину не сможет должным образом выразить свои чувства. Только и всего.

Виновником повальной иностранизации русского дворянства обычно называют царя-реформатора Петра Великого, который, дескать, насаждал в России иностранщину где надо и где не надо.

Пётр Великий, с его живым умом и хваткими способностями, так и не удосужился выучить французский, поскольку питал склонность к нидерландскому (голландскому) и немецкому. Увы, сохранившиеся тексты Петра, собственноручно им написанные на этих языках, показывают, что в реальности Пётр владел не нидерландским и не немецким, а своеобразным жаргоном-смесью из них – примерно тем языком, который сейчас называют нижненемецким диалектом (в гамбургском произношении – «недердюйч»).

Степень галломании русского дворянства сознательно преувеличивалась большевистскими историками, чтобы показать, какие нехорошие люди были эти дворяне и как сильно оторвались они от народа. В действительности галломания и языковое офранцуживание русской дворянской среды приняли сколько-нибудь заметные масштабы только на исходе царствования Екатерины Великой, достигли пика на рубеже 1820-1830-х годов, а к середине XIX столетия пошли на убыль и начали угасать.

Французский язык с начала XVII века был не вздорной модой, а европейской дипломатической и учёной интерлингвой. Он и сегодня остаётся международным дипломатическим языком; ни один документ международного права не имеет силы, если нет его аутентичного текста на французском языке. А в XVIII столетии французский язык окончательно сделался языком сословного и межнационального общения европейских политических и культурных элит.

Характерно, что два великих текста европейской словесности, языком оригинала которых был английский, первоначально вошли в русский обиход в двойном преломлении, т. е. в переводе с французского текста. Это «Гулливер» Свифта (переводчик Ерофей Каржавин, книга вышла в 1773-м) и «Робинзон» Дефо (переводчик Яков Трусов, книга вышла в 1764-м). Появившийся много раньше, в 1748-м, «Гамлет» Александра Сумарокова был не переводом с французского, а вольной стихотворной версией, основой для которой послужил прозаический французский перевод шекспировской трагедии, выполненный драматургом Делапласом.

Неразвитость русского литературного языка, очевидная в допушкинскую эпоху, вынуждала многих российских авторов публицистических и философских сочинений писать по-французски. Таков был, к примеру, знаменитый московский «басманный философ» Пётр Чаадаев – до конца жизни он так и не отважился попробовать писать по-русски. Могильным юмором отдаёт просьба одного из братьев Муравьёвых-Апостолов, привлечённого по делу декабристов, разрешить ему давать показания на французском языке, потому что в русском он не очень сведущ. Великий русский поэт Фёдор Тютчев писал по-русски только свои гениальные стихотворения, а в личной жизни и в быту говорил по-немецки и по-французски (обе его супруги были иностранками) и писал частные письма на этих же языках. Лев Толстой объяснял любопытствующим, что огромные французские периоды в тексте «Войны и мира» – не авторское щегольство, а точная деталь эпохи: во времена, когда происходит действие романа (1805-1820 годы), многие мысли и идеи, занимавшие современников, ещё не могли быть адекватно изложены на русском языке. Но во внесемейном кругу эти люди отлично и весьма цветисто выражались по-русски, и с простолюдинами общались отнюдь не через переводчиков.

Аристократические особы, родившиеся, выросшие и проводившие век в стенах светских салонов и вообще не знавшие русский язык, тоже имелись. Но таких были единицы, над ними откровенно смеялись и их сильно недолюбливали, если не сказать больше. Карл Васильевич Нессельроде, человек нерусский, но многолетний (с 1816 по 1856 годы) российский министр иностранных дел, по-русски говорил примерно так же, как карикатурно изображённый Львом Толстым в первой части «Войны и мира» князь Ипполит Курагин. 

Кое-как изъясняться по-французски умели многие дворяне, получившие домашнее или пансионное образование – как гоголевские «дама просто приятная» и «дама приятная во всех отношениях» с их знаменитым французско-нижегородским выговором («сконапель истоар»). В совершенстве этот язык знали только немногочисленные аристократы и представители культурной элиты – писатели, учёные. И полным-полно было дворян, которые ни по-французски, ни на каком другом иностранном языке не смыслили ровным счётом ничего, а по-русски писали с ошибками и читали едва не по складам.

Николай Первый – личность в общем и целом малосимпатичная. Ему есть что вменить в вину – и как императору, и как человеку. Однако именно Николай Первый после 1833 года установил порядки, которые можно определить, как первую сознательную политику защиты и охраны русского языка, пусть даже достаточно своеобразную, отвечавшую представлениям самого императора. Он отнюдь не запрещал изучать всем желающим какие угодно иностранные языки. Но категорически запретил российским подданным публичные выступления на иностранных языках – за исключением учёных докладов в академической аудитории, иногда оглашаемых на латыни. Исключение сделано было также для оперных спектаклей и драматических представлений в театрах смешанного (Большой Каменный и Михайловский в Петербурге) и национального репертуара (Немецкий музыкальный театр в Петербурге). Также император запретил принимать на службу кандидатов в гражданские чиновники, не знавших русский язык, и присваивать им классные чины; потребовал от всех иностранных подданных русской военной службы изучить русский язык, отказавшихся велел уволить. На российских подданных иностранного происхождения, не состоявших на статской и военной службе и занятых частным промыслом (торговцев, врачей, частных преподавателей, сельских хозяев), эти строгости не распространялись. В придворном обиходе император требовал, чтобы к нему обращались по-русски; прошения на высочайшее имя принимал в том случае, если они были написаны на русском языке. В позднем возрасте и с трудом овладев двумя иностранными языками (французским и немецким), он говорил на них только с приезжими иноземцами, но неохотно, поскольку стеснялся плохого произношения.

Со второй половины XIX столетия о галломании русского дворянства говорить уже не приходится. Времена переменились, дворянство беднело, разорялось и разбавлялось разночинцами, домашнее воспитание вытеснялось казённым, художественные и литературные ориентиры стали иными. Высшие культурные силы России уже не шли в арьергарде европейской культуры – стране хватало собственного потенциала. А с наступлением эпохи реформ 1860-1890-х годов галломанская старина начала века – безмятежная, усадебная, чудаковатая – сделалась невозвратным воспоминанием.