Левитанский Я был приглашён в один дом in English

Юрий Левитанский «Я был приглашён в один дом…»

Я был приглашён в один дом,
в какое-то сборище праздное,
где белое пили и красное,
болтали о сём и о том.
Среди этой полночи вдруг
хозяйка застолье оставила
и тихо иголку поставила
на долгоиграющий круг.
И голос возник за спиной,
как бы из самой этой полночи
шёл голос, молящий о помощи,
ни разу не слышанный мной.
Как голос планеты иной,
из чуждого нам измерения,
мелодия стихотворения
росла и росла за спиной.
Сквозь шум продирались слова,
и в кратких провалах затишия
ворочались четверостишия,
как в щелях асфальта трава.
Но нет, это был не пророк,
над грешными сими возвышенный, —
скорее ребёнок обиженный,
твердящий постылый урок.
Но три эти слова — не спи,
художник! — он так выговаривал,
как будто гореть уговаривал
огонь в полуночной степи.
И то был рассказ о судьбе
пилота,
но также о бремени
поэта, служение времени
избравшего мерой себе.
И то был урок и пример
не славы, даримой признанием
а совести, ставшей призванием
и высшею мерою мер.
…Я шёл в полуночной тиши
и думал о предназначении,
об этом бессрочном свечении
бессонно горящей души.
Был воздух морозный упруг.
Тянуло предутренним холодом.
Луна восходила над городом,
как долгоиграющий круг.
И лётчик летел в облаках.
И слово летело бессонное.
И пламя гудело высокое
в бескрайних российских снегах.

1980

**

Yuri Levitansky «I was called to a house…»

That night, I was politely called
to one house with some bright and idle crowd,
where they drank red and white, and talked about
that and this, and all in the world.
At midnight, the hostess arose,
and left the guests, the talkers so vocal,
calmly set the needle on the circle,
the long-play one, remaining close.
A voice from behind me did soar,
as if from that very deep midnight shade,
that very voice, which was pleading for aid,
the voice, I’ve never heard before.
Like the voice of a world unknown,
from the parallel one, strange to us here,
poem’s melody grew and grew ever near,
behind my back, just on its own.
The words forced through the clamor's specks,
and in the brief lulls between every sound,
quatrains did stir and tumble all around,
like new grass in the asphalt's cracks.
It wasn't a prophet, so wise,
raised over this throng of sinners fated, —
rather an offended kid who hated
to recite a dull lesson twice.
But these three words — artist, don't sleep! —
it did utter with such a strong desire,
as if trying to persuade the fire
to burn in the midnight steppe deep.
It was a tale of fate and call
of a pilot,
and about the heavy load
of a poet who had chosen his own road:
to serve Time as measure at all.
'Twas a lesson, example done
not by glory, born of public acclaim,
but of conscience with the vocation's aim,
measures' measure, the highest one.
…In midnight hush, craving the goal,
I walked and mused on call of my own,
and on this glow, that never can be blown,
within my ever-burning soul.
The frosty air was taut and slow.
A pre-dawn chill began to creep in time.
Above the city, the round moon did climb,
like that long-play circle aglow.
The pilot flew through the clouds around,
Also, a sleepless word flew through the air.
A high flame did roar and hum everywhere
in the Russian snows, with no bound.

15-17 July, 2026

Картина: «Дедушкин патефон», 1990 г. Автор работы: Мария Магатырова

Painting: “Grandfather’s gramophone”, 1990. Author of the work: Maria Magatyrova (yavarda.ru)