Петрарка. Канцона 126. Прохладный и живительный

Francesco Petrarca. Canzone 126. Chiare, fresche et dolci acque (1340 – 1341)
(перевод Н.А. Соболева, Aveiro, 2026)

Прохладный и живительный родник,
куда младые члены погрузила
та, кто одна мне донны лик явила;
Развесистый платан,
к которому приник
её прелестный стан
(со вздохом я об этом вспоминал);
Наряд её изящный осенял
лужок и облик ангельский средь скал;
Чуть слышное дыхание зефира
там, где прекрасные глаза Любви
мне сердце настежь отворить смогли:
Прислушайтесь в молчании эфира
к моим словам прощанья с этим миром.

Уж если такова моя стезя
и небо вдоль по ней меня влачит,
пускай Любовь глаза мне затворит,
когда из них ручьём бежит слеза;
Пусть милосердье Божье погребёт
средь вас мой прах, значения лишённый,
и пусть душа невинно обнажённой
в своё гнездо обратный путь найдёт.
И смерть не будет слишком жестока,
когда надежды пособит рука
на этот шаг критический решиться:
ведь утомлённый дух вовек не сыщет
ни гавани и ни могилы тише,
от грешной плоти чтоб надёжно скрыться.

И может быть, ещё настанет срок,
когда в минулых встреч чертог
вернётся дивная и кроткая дикарка,
и в день благословенный устремит
свой милый взор, восторженный и яркий,
ища меня, и – Боже! – вдруг узрит
лежащего недвижно средь камней.
Любовью движима, она
вздохнёт глубоко, нежности полна,
прося пощады мне,
заставив небо изойти печалью,
потоки слёз уняв густой вуалью.

С ветвей прекрасных лился дождь цветов
(О сладость памяти!) на девы лоно;
Она во славе восседала, как на троне,
в укрытии Любови облаков.
Цветы слетали – или на тунику,
иль на витые пряди светлоликой,
что посреди цветочных лепестков
казались златом в рамке жемчугов;
и падали на землю и на волны,
или, кружась в забвении безмолвном,
как будто пели: «Здесь царит Любовь».

И, обуздать не в силах страсть мою,
я верил: Родилась она в раю.
И, будучи безмерно изумлён
забытою божественной повадкой,
лицом, и речью, и улыбкой сладкой,
я был от истинного лика удалён
настолько, что твердил, вздыхая:
«Когда и как попал я в этот рай?»,
поверив, что на небесах витаю,
совсем не там, где был мой отчий край.
С тех пор так упоён я той травою,
что больше не найду нигде покоя.

И если б моя песня, сколь угодно,
имела украшений благородных,
могла б покинуть лес холодный
и выйти в свет стезёй народной.