Утомленные букварем

Утомленные букварем.


     Прежде чем пуститься в очередной свой весёлый и, разумеется, правдивый до последнего вздоха очерк, позвольте мне, дорогие читатели, напомнить то, о чём я уже писал в предисловии ко всему своему непутевому творчеству. Цитирую, как говорится, близко к тексту, с сохранением всех запятых и душевных вибраций:
        «…уже после публикации самых первых произведений, кроме разного рода положительно-восторженных или же, напротив, отрицательно-гневных отзывов, а также действительно дельных советов (бОльшую часть которых я тут же воплотил на своих страничках и внёс изменения в текст), стали приходить письма с довольно удивительными вопросами от друзей, знакомых и незнакомых читателей примерно такого содержания:
       «У тебя, Митислав, очень странный, рваный стиль… что видишь, то поёшь… много неоконченных тем… можно из одного рассказа сделать три-четыре… надо больше политики и патриотизма… надо меньше политики и патриотизма… в чём вообще смысл, что ты хочешь своими рассказами донести… чему хочешь научить молодое поколение…» и пр., и пр….
          Думаю, что если бы я начал исполнять все пожелания своих искренних доброжелателей, то вместо «НепутЁвых очерков, или баек Митяя» получились бы уже не байки, а чистейшее письмо дяди Федора из Простоквашино родителям. Представляете эту идиллию: «Дорогие мама и папа! Сегодня я сделал пять рассказов из одного, добавил политики и пропаганды, научил молодёжь патриотизму, а старшее поколение отучил брюзжать по каждому поводу. Целую, ваш дядя Федор».
       Нет уж, увольте — я предпочитаю оставаться самим собой, даже если это кого-то слегка раздражает, точно скрип несмазанной калитки в тихий летний вечер, когда весь мир дремлет под сенью старых лип.
         Во-первых, профессионального литературного образования у меня нет, как «правильно» писать, я не знаю. Пишу, как диктует моя память и разум, но пропуская все воспоминания через сердце. А сердце, знаете ли, - оно не всегда следует правилам грамматики и композиции; оно бьётся в своем ритме, иногда сбиваясь, иногда ускоряясь, но всегда искренне, как старый геологический молоток по породе.
         Во-вторых, никаких воспитательных целей я себе никогда не ставил, никоим образом ни молодое, ни старое поколение чему-то учить или перевоспитывать не хотел, тем более что оно, молодое поколение, прекрасно (если, конечно, захочет) учится всему само. И весьма неплохо, скажу вам, учится.
      Я вообще никогда не относился к категории людей, утверждающих, что раньше (или, наоборот, теперь) была (или есть) «водка крепче и бабы толще». Как когда-то сказал о временах своей молодости Эльдар Александрович Рязанов: «Те, кто постоянно ругает наше поколение, кажется, забыли, кто его вырастил».
      Да и вообще, извечная проблема «отцов и детей» была поднята ещё за много веков до нашей эры великими умами и философами того времени. Не очень лестно о молодых людях отзывались и Гесиод, и Платон, и Аристотель. Вот, например, слова, приписываемые самому Сократу: «Нынешняя молодёжь привыкла к роскоши, она отличается дурными манерами, презирает авторитеты, не уважает старших… Дети сегодня — тираны».
      Или вот что было написано на глиняной табличке из Вавилона: «Эта молодёжь развращена до глубины души. Молодые люди злокозненны и ленивы. Они никогда не будут похожи на молодежь былых времен. Старое поколение не сможет сохранить культуру».
        Итог: конфликт поколений и ворчание старших на «испорченную молодёжь» — это универсальный культурный феномен, которому столько же лет, сколько и самой человеческой цивилизации. Мы, старики (пардон, люди старшего поколения), вечно брюзжим, а молодёжь вечно нас не слушает — и в этом, пожалуй, весь секрет вечного двигателя истории. Как говаривал в подобных случаях Аркадий Аверченко, глядя на очередного «прогрессивного» юношу: «Ну что ж, милый мой, продолжай, только не забудь потом рассказать, как оно всё обернулось».
        А потому не судите меня уж слишком строго, и давайте вместе приступим к новой истории, реально случившейся более сорока лет назад.
Запасайтесь добавочной порцией чувства юмора и хорошего настроения, наливайте себе кружку ароматного чаю, чашечку крепкого и хорошего кофе, а, может, и ещё чего покрепче этих двух замечательных напитков. Всё на ваш личный выбор, друзья. Теперь позвольте мне немножечко поворчать ;.
        В этот благословенный час, когда день уже клонится к вечеру, из приоткрытого окошка тянет мягким ароматом близкого Перовского парка в Москве — того самого, где липы шепчутся с ветром, а под ними прогуливаются пенсионеры с газетами и собаки с умными мордами, — а жизнь, как всегда, подмигивает из-за угла с ехидной улыбкой старого карточного шулера! С высоты прожитых лет — и, честно признаться, набранных, вполне солидных, как хороший комель сибирской сосны, килограммов — взираю я на нынешнее младое племя, и внутри немедленно просыпается древний, как вечная мерзлота на Колыме, дедушка. Хотя какой я там дедушка, помилуйте! Полупенсионер. Но по-прежнему балагур и весельчак, в котором ещё плещется шампанское молодости, только сильно разбавленное жизненным опытом. И это разбавление, замечу, придает ему особый благородный букет — как хорошему коньяку, выдержанному в дубовых бочках где-нибудь в армянских горах.
        Гляжу я и дивлюсь окружающему нас поколению, которое идёт на смену уже даже не нам, а нашим детям и внукам. Эти подростки — они ведь почти все нежные, пресные и безвкусные, словно тепличная клубника в январе, выращенная под лампами дневного света и политая миндальным молоком на фоне белоснежных стен стерильной кухни. Категорически не едят мясо, сидят на йогуртовой диете, пьют раф на кокосовых сливках — напиток с нежным ореховым оттенком, идеально подходящий для веганов и прочих созданий, чья психика была заботливо взлелеяна мамочками в стерильных условиях, где даже пылинка считалась государственным преступлением. Прямо-таки аверченковские герои из будущего: хрупкие, чувствительные и готовые к любому жизненному повороту... кроме как ко встрече с реальностью, которая, как известно, имеет обыкновение являться без приглашения и с тяжёлым чемоданом.
        В шестнадцать лет у них уже моральное выгорание — мать его за ногу и за обе ноги сразу! Растут нам на смену, братцы, сплошные хрупкие цвЯточки на обезжиренном рационе — парниковые принцы да принцессы компьютерной эпохи. Каждый с двумя-тремя гаджетами, которые уже вросли в ладони, словно продолжение их нежных пальчиков, и потихоньку заменяют им умение думать своей головой. Совсем ещё недавно у людей были телефоны, а теперь выходит, что у телефонов есть люди. И глядишь на это младое племя — и внутри что-то щемит по-стариковски, с лёгкой грустью и улыбкой одновременно: где вы, наши крепкие сибирские сосны, с корнями в вечной мерзлоте, а не эти тепличные былинки под лампами дневного света, дрожащие от первого сквозняка…
        Увидят такие настоящего мужика с мозолями на ладонях, честным, густым ароматом крепкого табака да солярки — и сразу в истерику: глаза закатывают, падают в обморок и бегут к психологу с воплем: «Ой, меня триггернули! Спасите, я травмирован!». Такие вот в двадцать первом веке травоядные времена наступили, где даже ветер в лицо считается актом агрессии.
      Не так давно, в 2015 году, но очень и очень метко американский писатель Джи Майкл Хопф описал эту вечную карусель цивилизации: «Тяжёлые времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей, слабые люди создают тяжёлые времена».
          Поколение «детей индиго» повзрослело, уступает место следующему. Им на смену пришли ещё более хрупкие создания и чувствительные существа, у которых смартфоны вросли в живую плоть нежных ладоней, являясь продолжением полупрозрачных пальчиков и постепенно отучая самостоятельно думать и принимать решения.
         Так называемые «зумеры» и «альфа» бегают по новомодным тренингам к психотерапевтам, закрывают гештальты, прокачивают внутреннего ребёнка и жалобно ноют про токсичных родителей, одновременно осваивая искусство виртуозного мата на школьных переменках, а часто и в самом классе при учителе, под аккомпанемент скрипа мела по доске.
          Мы в их годы от медведя по тайге улепётывали, а эти от грубого слова в обморок падают. Хотя парадокс за парадоксом: на улицах-то это парниковое поколение ругается так, что уши вянут, словно капустные листья на морозе. В нескончаемый поток низкопробного мата, льющийся из пока ещё молочных уст, они просто вставляют редкие междометия — будто приправу в пресный ежедневный суп добавляют. И всё это, совершенно несовместимое, каким-то непостижимым, почти алхимическим образом уживается в головах тех, «кто после нас должен быть лучше нас».
       Мы были другими, братцы. Лучшим психотерапевтом у нас был отцовский ремень, а лучшим антидепрессантом — кусок подмёрзшего сала с чесночком на горбушке ржаного хлеба, от которого щёки краснели, а душа пела «Калинку». Поэтому, как говаривали в прежние времена: я что вижу — то и пою, и пою, надо сказать, с удовольствием.
          Когда меня, колымского аборигена, занесло в Москву, я почувствовал себя викингом, которого по ошибке доставили на съезд парикмахеров и стилистов в каком-нибудь помпезном зале с хрустальными люстрами. Столица казалась фальшивой, рафинированной и подозрительно сытой — словно огромный торт, под которым прячутся неожиданные горькие начинки из просроченного крема. Но, как выяснилось позже, за этим кремовым фасадом бурлили такие страсти и течения, перед которыми бледнели даже нравы далёких приисковых поселков с их буйными ветрами и ещё более буйными характерами. Впрочем, об этом — чуть позже.
           Если у вас закончился ароматный чай или что покрепче долейте до положительного мениска и продолжим, друзья.  История от Митиса — из первых рук, а значит, как всегда, чистейшая правда. До последнего знака. Ну, кроме тех мест, где я, по старой доброй привычке, регулярно вру. И вру, замечу, с большим удовольствием и для вашего же развлечения, точно Остап Бендер, продающий билеты не на осмотр «Провала», а на сеанс черной магии.
        Итак, год 1984-й. Первое сентября. Последний, как теперь понятно, глубокий вздох Великого Союзного государства. У руля — Константин Черненко, предпоследний престарелый генсек, правивший страной, не приходя, кажется, в полное сознание, словно сомнамбула в парадном мундире. Продовольственная программа в глубоком тупике, но страна марширует в парадном экстазе: машет надувными шариками за две копейки и дудит под духовой оркестр так, будто завтра уже коммунизм расцветёт пышным цветом на каждом подоконнике.
        В воздухе школы — жуткая, но родная смесь: запах свежевыкрашенного за летние каникулы пола, дешёвого военруковского одеколона «Шипр» и честного детского пота. Тот ещё букет, или, по-простому, компот из эпохи, где каждый вдох напоминал о неизбежности. Повсюду — девочки в коричневых шерстяных платьях с кусачими воротничками и белоснежных фартучках, мальчики в синих суконных костюмчиках с алюминиевыми пуговицами, блестевшими, как ордена за выживание. На рукавах — пластиковые нашивки с открытой книгой и восходящим солнцем. Эти нашивки были не просто эмблемой, а настоящей татуировкой судьбы: солнце восходило, книга открывалась, а детство, увы, захлопывалось на тяжёлый засов с громким лязгом, от которого эхо разносилось по коридорам.
       Девочки в этих платьях напоминали шоколадные конфеты, которые забыли завернуть в фантик, а мальчики — маленьких, очень серьёзных чиновников, только что назначенных заведовать складом ржавых гвоздей. Настоящее клеймо советского школьника за четырнадцать рублей пятьдесят копеек. В волосах у первоклашек — капроновые банты размером с хороший вилок капусты по десять копеек за кило, колышущиеся на ветру, как паруса маленьких флотилий. На лицах — неподдельная, любопытствующая радость обречённых. Они ещё не знают, что это приговор. На десять лет. С конфискацией свободы и выдачей портфеля, набитого учебниками, как трюм корабля балластом.
        А я к тому времени — уже тёртый калач, видавший виды. Шестнадцать лет с родителями по разным Северам мотался, всю Колыму и Чукотку изъездили вдоль и поперёк. Романтика за колючей проволокой цивилизации! Те места научили нас главному: если ты не замёрз насмерть по дороге в булочную при минус сорока пяти и ураганном ветре, что выл, как тысяча голодных волков, значит, день тебя не сломал, а сделал только сильнее, закалив, словно сталь в кузнице.
     На побережье Северного Ледовитого океана и Охотского моря помню постоянные ветра. «Южак» там взрослых мужиков сшибал с ног и тащил, как сухой лист карликовой березы по тундре, а «хиус» вымораживал кости почище, чем остатки мамонта в вечной мерзлоте, где даже время, казалось, замерзало на полпути.
     Там, на краю Земли русской, жизнь была честной и пахла стлаником, мокрой от летней сырости кочкой, подгнившим брезентом у геологической палатки, солёной сельдью-черноспинкой и соляркой. Летом — «в поле» с батей. Геология, начало моей будущей карьеры. Чукотка, Корякия, Камчатка. Тайга, тундра, гнус размером с хорошего шмеля, тушёнка с тремя пальцами жира и спирт «Питьевой» — девяносто пять градусов сурового счастья в стеклянных бутылках, главная жидкая валюта экспедиций. Настоящая жизнь, золотое время, товарищи, где каждый день был приключением, а каждый ужин — пиршеством у костра под звездным небом, где Млечный Путь казался дорогой домой!
         И вдруг в августе восемьдесят четвёртого батю срывают в Москву. По профессиональным геологическим делам. Как чуть позже выяснилось, ему предложили возглавить отдел россыпей в московском ЦНИГРИ — Центральном Научно-Исследовательском Геологоразведочном Институте. Где я сам чуть позже и трудился сначала рабочим, потом техником-геологом, а еще позже инженером. Отец согласился, и уже следующей весной, как раз когда Горбачёв — будь он неладен — пришёл к власти и начал свою перестройку, мы в Белокаменную окончательно и переехали с Магадана.
       Семье Кальниченко, после пятнадцати лет стояния в очереди как многодетной семье с четырьмя детьми, наконец выдали квартиру на самом юге Москвы. Целых три комнаты с балконом, лоджией и даже телефоном! Немыслимая после северных поселков роскошь, где телефон был такой же редкостью, как банан в январе. Микрорайон Анино — тогда это был край географии, прямо у МКАД на самом юге Москвы, конечная остановка автобуса. Метро туда проложат только через несколько лет. Длинные серые шестнадцатиэтажки, а совсем рядом, за Кольцевой — первозданный частный сектор: деревянные избы с резными наличниками, куры, петухи, коровы, грязь по колено и глухой доисторический лай дворовых псов. Почти как в магаданском поселке СнежнОе, который находится к северу от Магадана на Колымской трассе, только вместо чаек — соловьи, а вместо прохлады Охотского моря — удушливый подмосковный зной, густой, как сироп.
       Зато в местном гастрономе — дефицитная «Докторская» по два двадцать без очереди, если успеть к привозу. В Магадане колбасу мы видели в основном в редких передачках с «материка», зато красную икру — кеты, нерки, гольца, чавычи, кумжи — ложками ели из литровых банок, блестевших на столе, как сокровища. Так что столичный продуктовый культ вызывал у меня лишь сытую, снисходительную ухмылку бывалого северянина, привыкшего к настоящим дарам тайги.
        Мы с младшей сестрой Катей (Тюшей) рванули вслед за отцом. Ну как «рванули»… Мне шестнадцать, Тюше — семь. Кто нас спрашивал? Итог: меня временно внедряют в десятый класс школы № 1162, сестру — в первый. Ударный отряд просвещения в действии!
      Я делал вид, что учусь. Чистая фикция, комедия абсурда. Все мысли, гормоны и сопли — в Магадане. Солнечный город моей тоски! Там, на залитых скудным северным солнцем улицах Пролетарской, Вострецова и Горького, осталась Она. Наташа. Наталья. Почти Гончарова, как у Пушкина. Первая любовь. Единственная. Навек. В шестнадцать лет все дураки. Все верят в космическую верность до гроба. Это позже розовые стёкла очков вылетают из жизненной оправы со свистом и мелкими осколками — обычно после первой ходки в ЗАГС, ну, максимум после третьей, когда выясняется, что вечность заканчивается вместе с авансом.
         Короче. Линейка. Директор школы толкает речь про происки Рейгана, объявившего СССР «империей зла», и за мир во всём мире. Лицо у него при этом такое, будто фирменные югославские туфли «Мирослав» жмут с самого утра, а душа требует немедленно снять их и огреть первого подвернувшегося ради вселенской гармонии. Мы с сестрой вручаем учителям по венику из гладиолусов — страшно тяжёлых цветов, выращенных подмосковными дачниками на продажу по рублю за штуку. На Колыме обычно дарили скромные, но по-северному дорогие астры или бумажные розы, а тут — целые пики, которыми отлично отбиваться от бродячих собак. И расходимся по камерам: Тюша — в первый класс, я — в выпускной.
          И пока мы грызли этот чёртов гранит науки, наша мама Таня взяла дефицитную капроновую авоську (ту самую сетчатую сумку, которая в сложенном виде умещалась в кармане пальто, а при загрузке продуктами растягивалась до таких размеров, что в неё можно было спокойно загрузить приличного кабана) и отправилась в магазин. На вечер планировался праздничный ужин: цыплёнок табака по два шестьдесят за килограмм и бутылка полусладкого «жидкого золота» из соцстран. Надо же было обмыть начало новой каторги.
        Дальше — хроника катастрофы. Со слов потрясённой матери, Кальниченко Татьяны Николаевны.
    Время - одиннадцать утра. Самый разгар учебного процесса, третий урок. Мама идёт мимо нашего бесконечного дома номер 143 на Варшавском шоссе. До школы — сто пятьдесят метров, слышимость идеальная. И тут — картина маслом, настоящий шедевр соцреализма с элементами абсурда, достойный кисти Ильи Репина в его самом сатирическом настроении.
    На лавке у подъезда, раскинувшись с графским шиком, сидят два мужика. Серьёзные. Побитые жизнью. Лет по девять-десять каждому. По-нашему — третий, максимум четвёртый класс. Синие школьные брюки уже изодраны на коленях, портфели из кожзаменителя брошены в пыль, как трофеи после битвы. И — фанфары! — оба курят. Не прячась. Не в кулак. Коптят небо жёсткими папиросами «Беломорканал» фабрики Урицкого за двадцать две копейки — самые крепкие и дешёвые советские папиросы без фильтра, легенда табакопрома. Никакой тебе пижонской «Явы» в мягкой пачке за тридцать, и уж тем более недосягаемого болгарского «Родопи» за полтинник. Чистый, суровый, ядрёный табак. С глубоким пролетарским пониманием процесса.
         Один пацан — круглолицый, конопатый, курносый, с рыжими взъерошенными волосами — ну точно материализовался из старого советского мультика. Рубашка то ли в грязи, то ли в чернилах. И этот салажонок медленно, как большой и всё в жизни повидавший, затягивается, пускает сизый дым в мамину сторону и лениво, с хрипотцой прожжённого зэка, цедит:
            — Ну чё, Вован... Может-таки в школу сходим?
           Второй — с подбитым и припухшим глазом, пуговица с гербом оторвана, взгляд пустой и мудрый — лениво поворачивает голову. Копит слюну. Смачно, профессионально сплёвывает её через дырку между передними зубами. С хрустом потягивается всем телом. И выдаёт с экзистенциальной тоской человека, который понимает: школа — это иллюзия, а вот дырка в зубе и «Беломор» — единственная твёрдая валюта бытия:
           — Ну, а кули, плять, ты там, Антоха, не видел?!!
           Мама пришла в квартиру в состоянии клинического культурного коллапса. Она была женщина интеллигентная, врач, привыкшая к тому, что мат в нашем доме мог появиться разве что в виде досадной опечатки в «Войне и мире». В нашей семье матом не ругались. Вообще. Никогда.
         Батя мог коротко матюгнуться в тундре, если промахивался геологическим молотком по железному колышку для палатки и попадал по собственному пальцу или когда лошади увязали в какой-нибудь мари или мочажине, а мы их полдня из липкой хляби на верёвках вместе с разнообразным экспедиционным «табором» выволакивали, но дома — ни-ни. Магаданские друзья — геологи, врачи, и даже работяги-бичи в геологической партии были все с высшим образованием — общались исключительно на языке Чехова и Тургенева.
          А тут — Москва! Столица! Центр культуры! День знаний! И такой канонический мат из уст, которые ещё вчера, казалось, должны были сосать мамкину сиську и молочную смесь! Первого сентября мама мгновенно узнала всё о подрастающей смене. Ей, видимо, представилось, что Рейган не просто объявил СССР «империей зла», а лично прислал этих двух малолетних чумазых бандитов, чтобы они осквернили святыни советского просвещения прямо у подъезда дома № 143, пока учителя пьют грузинский чай рядом с вазами, полными гладиолусов.
          До развала исполинского, монолитного Великого государства, строившегося пОтом и кровью наших предков более тысячи лет, оставалось совсем чуть-чуть. Каких-то жалких, незаметных семь лет. Хотя для мудрого взгляда процесс разложения нашей страны уже тогда был очевиден. Но это для мудрого. А не для моего шестнадцатилетнего, ещё не потушенного, не тронутого цинизмом суровых будней взора.
         Я после школы планировал поступать в какой-нибудь геологический институт, а то и, нагло замахнувшись, в главный научно-образовательный олимп Советского Союза — МГУ имени Ломоносова (что, собственно, после армии и осуществил) и идти по стопам отца, согласно своему внутреннему призванию геолога-поисковика месторождений россыпного золота. Искать Aurum, которое в свою очередь дословно означает словосочетание «сияющий свет» для страны Советов и для всего мира. Будущее рисовалось в переливающихся, будто северное сияние, красках — зеленоватых, фиолетовых, волшебных.
        Но ирония судьбы, эта старая, хитрая и беззубая, но очень цепкая собака, уже тогда виляла хвостом. Именно эти матерящиеся малолетние курильщики «Беломора» всего через несколько лет снимут синие школьные курточки, натянут турецкие кожанки, вооружатся ножами, финками, кастетами, бейсбольными битами и разным огнестрелом и примут самое активное, свирепое участие в разгуле бандитизма и разворовывании России. Из этих школьных дворов выросли те, кто делил рынки, взрывал «Мерседесы» и ковал эпоху первоначального накопления капитала.
        Хотя, ради справедливости, старшее поколение, воспитанное на идеалах строителей коммунизма, от них ни разу не отставало — более того, оно это безобразие возглавило, направило и распределило главные куски союзного пирога по нужным карманам. Такие были времена, друзья мои. Не дай Бог, когда-нибудь повторятся.
      Но тогда, в сентябре 84-го, почти никто и представить не мог, какими кульбитами обернётся будущее. Судьба самого Митиса не просто пошла наперекосяк, послушно повторяя пике разваливающейся страны. Она принялась выписывать такие безумные пируэты, закладывать мёртвые петли, бочки, сальто и затяжные прыжки с регулярными ударами небритой мордой об асфальт, что к 1994–97 году его вынесло в совершенно иное, абсолютно непредсказуемое русло. Такое в начале десятого класса московской школы 1162 не могло привидеться даже в самом горячечном бреду.
        Сегодня повзрослевший, погрузневший, битый жизнью Митислав Сергеевич всё так же обитает в Нерезиновске (так ласково называют вечно расширяющуюся, душную и суетливую Москву и коренные, и понаехавшие). Хотя как на разных Северах, так и у себя на родине в Сибири, побывал за прошедшие сорок с лишним лет многократно. Врос корнями, оброс бытом, привык к пробкам и толчее в пиковые часы в метро. Но это лишь видимость. Обман зрения. Потому что настоящая душа его, та самая, шестнадцатилетняя, так навсегда и осталась там — на Крайнем Севере. На заснеженной Чукотке, на суровой бунтующей Колыме и в туманном, пропахшем морем и рыбой Магадане. И никакая столичная цивилизация эту северную прошивку обнулить не в силах.
        Так что не надо мне рассказывать про нынешнюю «плохую молодёжь». И про святое, ангельское советское прошлое - тоже не надо. Раньше юность умела завернуть так, что у бывалых боцманов уши сворачивались в аккуратные трубочки, а фундамент будущих бандитских девяностых закладывался прямо на школьных линейках. Как, впрочем, и нынешнее младое племя - оно разное. Совершенно разное. Есть среди него и нытики, и маменькины тепличные сыночки и доченьки, но есть и те, кто в шестнадцать – семнадцать лет идёт с оружием в юных руках защищать свою Родину.
      Да, нынешнее юное поколение часто упрекают в изнеженности, (да и я это делаю на своих страницах, но всё это так… любящая дурашливая шутка), но за фасадом из гаджетов прячется совсем другая порода. Да, есть молодёжь, которая творит чудеса в дизайне или компьютерных технологиях, - искренне, от души восхищаюсь ими. Есть прекрасные молодые люди творческих профессий – музыканты, певцы, поэты, танцоры, художники. Владеющие пером, кистью, музыкальным инструментом и своим телом на высочайшем уровне.  Но есть и другие – харизматичные и не менее мужественные, чем были мы или наши отцы, деды и прадеды. Эта новая брутальная молодёжь не похожа на бунтарей ушедшей эпохи, но её стержень ничуть не мягче.
     Они не романтизируют уличный мордобой, но умеют держать удар. Их жёсткость — осознанная, холодная и технологичная. Они смотрят на мир без иллюзий, мыслят конкретными действиями и не ждут пощады от жизни.
     В этих парнях и девчонках живёт суровый прагматизм и готовность отвечать за свои слова. Если потребуется, они без лишнего пафоса снимут модные худи, наденут бронежилеты и шагнут туда, где ломаются взрослые.
       Митислав смотрит на них в московском метро и узнаёт в некоторых из них этот взгляд. Взгляд людей, способных выжить в любой шторм. Северная прошивка старого бродяги молча салютует этой новой, жёсткой и несгибаемой силе.
       Ведь именно там, на опалённом Донбассе, куда меня в очередной раз занесла неспокойная суровая судьба, эта невидимая связь эпох замкнулась окончательно. В полуразрушенном прифронтовом посёлке, под аккомпанемент далёких глухих разрывов, я встретил их — пацанов из новой брутальной породы.
      Они сидели на броне, пропылённые, уставшие, с ранними взрослыми морщинками у глаз, но с абсолютно чистым и твёрдым взглядом, в котором отражалось небо, подёрнутое дымом.
       В этих девятнадцатилетних парнях не было советского пафоса или слепой ярости девяностых. Но в их спокойной, технологичной уверенности, в том, как ладно сидели на них бронежилеты и как, без лишних слов, они делились последней сигаретой, раскуривая одну на целый взвод. Ровно по две затяжки получается, по соей армейке помню.
        Я подошёл, протянул руку, и командир минометной батареи — улыбчивый чумазый парень, лейтенант с позывным «Жора», местный, из Донецка, воюющий там, «на юге», с пятнадцати лет — ответил коротким, сухим и таким по-мужски крепким, до хруста в ладони, рукопожатием.
— Ну что, отцы, — встретив гуманитарщиков, весело прищурился Жора, кивая на потрепанный гражданский рюкзак гостя. — Привезли столичного дефицита? А то у нас тут из развлечений — только вечерний салют от соседа, да и тот без разрешения крутят.
        Пацаны его подразделения негромко, но дружно захохотали. Громче всех хохотал один из его подчинённых - отец Жоры, боец с позывным «Гора». Действительно громадного роста и габаритов добродушный воин, не так давно добывавший антрацит в шахтах Донецкого угольного бассейна.
        В этой короткой шутке, в их спокойной, уверенности и в том, как ладно сидели на них бронежилеты, дышала всё та же вечная, непобедимая правда. В них не было слепой ярости или пафоса, только чёткое понимание своей работы.
        Я смотрел на их молодые, обветренные лица и вдруг отчётливо понял: эта земля не оскудеет. Родина - в надёжных, цепких руках. Прошлое и будущее встретились в одной фронтовой полосе, и старая северная прошивка бродяги отозвалась в сердце горячей, упрямой надеждой — эти пацаны точно выстоят, победят и вернутся домой, чтобы построить новую, сильную и честную жизнь.

                Эпилог
          И всё же, что ни говорите, трава в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом была зеленее. И водка — «Андроповка» по четыре семьдесят — намного крепче (и, что важно, не вызывала желания немедленно написать предпенсионные мемуары, пожаловаться на молодое поколение и токсичность нынешнего бытия). А бабы... Ну, да, бабы тогда совершенно точно были монументальнее и толще ;
         А если серьёзно – они, наши юные, тоненькие ровесницы, действительно не «выгорали» в шестнадцать лет, они выгорали только в доменной печи, и то не всегда. Во всяком случае, наши милые, тонкие девушки были бескорыстнее и податливее. Они пахли только что отглаженным ситцевым платьем и чуть-чуть — земляничным мылом, маминой рассыпчатой пудрой из круглой коробочки и сухими театральными билетами. Для начала любви и отношений им нужно было не золотую «болтЯру» с брюликом в тЫрнадцать карат на безымянном пальце из окна «Лексуса» показать, а просто сходить в театр, погулять поздним вечером по улицам под запах цветущей сирени, спеть у костра под гитару и почитать вслух стихи кого-нибудь из поэтов Серебряного века.

         Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее — область поэта…

P. S. (Ироническое, но глубоко выстраданное) Этот текст я торжественно посвящаю моим сибирским, чукотским, камчатским и магаданским корешам, суровым колымским геологам и знакомым бичам с высшим образованием. Людям, которые умели на глазок отличить на реке косу, где есть золотоносный песок, от обычной пустой породы — на геологическом сленге, торфов. И могли выпить кружку чистого спирта, не поморщившись и не потеряв человеческого облика, а лишь коротко крякнув и резко потом выдохнув северный воздух с парами спирта. А через минутку тишины глубоко затянуться тем самым «Беломором». Тем, кто научил меня, что в любой непонятной ситуации нужно не бежать к психотерапевту, а крепче держать геологический молоток, кирку, русский деревянный лоток для промывки породы в поисках золотых знаков и редкого самородка, и верить в своего напарника. Ребята, мы выжили в тайге при пятидесяти пяти градусах мороза, прошли сквозь дикие девяностые и не сломались в сытой Москве или Калининграде. Где бы вы сейчас ни были — на прииске, на пенсии или в Солнечном родном Магадане — за ваше здоровье я поднимаю рюмку не вычурного шестнадцатилетнего торфяного шотландского виски Lagavulin, а обычной холодной российской водки — «Пять Озёр» или «Зелёной Марки». Без пафоса, без понтов, как и положено.
        И закусываю бутербродом, только что сделанным по старому советскому рецепту: пластик бородинского хлебушка, а сверху на нём - бочковой солёный огурчик и килька в томате. Всё как положено — просто, честно и по-мужски.
        Пусть ваш внутренний компас никогда не сбивается, а «Беломор» в ваших воспоминаниях всегда остаётся самым ароматным табаком в мире!
          До встречи на страницах очерков и в жизни, добрые люди.

С уважением — Ваш Митислав, для близких и родни — Митя, для друзей — Митяй, а для пацанов с Донбасса ваш фотокорреспондент с позывным — мИтис.

© Митислав Сергеевич Кальниченко.
Москва, июнь 2026 года mitislav@gmail.com
Макс. Телеграмм, WhatsApp, +79055240223