ЧМО

ЧМО

Армейские «чмошники» — это парии; дальше опускаться военнослужащему срочной службы уже некуда. «Чмо», «чмошники», выполняют в армии самую грязную работу, они неопрятны в одежде и изначально исключены из армейского «социального эволюционного процесса»: дух, молодой, черпак, дед, дембель. «Чмо» остается «чмошником» на протяжении всего срока службы. И только от окружающих сослуживцев и самого «чмошника» зависит, сможет ли он изменить вектор своей судьбы, заслужить уважение, изменив окружающую его действительность. «Чмошник» — это не судьба, это выбор.
Артура на боевые никто не брал. И не потому, что берегли, а потому, что в его нескладности, в вечно опущенных полях панамы, в застиранной, с невыводимыми жирными пятнами «эксперименталке» и в том, как он путался в собственных длинных корявых руках, видели только помеху. Чмо и в Арике — чмо. Он был из тех, кто в самый ответственный момент уронит телефонную трубку или запутается в кабеле. «Чушок» — так его называли во взводе связистов, куда он попал после учебки, и он к этому прозвищу привык, как к части казённого обмундирования.
Его место было в штабном модуле, в душном помещении связистов, пропитанном запахом озона от аппаратуры. Там, среди бесконечного треска эфира, он был незаметен. Его словно и не существовало — он просто сливался с плакатом «Выше знамя советского интернационализма!». Он нашел свой покой внутри катастрофы.
В тот вечер, когда небо над Кабулом наливалось цветом клубничного сиропа, Артур сидел у окна, затянутого марлей. В наушниках, которые он никогда не снимал до конца, едва слышно шуршало радио. Остальные — пацаны-разведчики, только что вернувшиеся из рейда, — шумно делили пайки, ржали, вытряхивая из кроссовок дорожную пыль. Их мир был осязаемым: трофейные ножи, запах чарза, адреналин, часы «Orient», модные «песочки» и уважение. Артур смотрел на них, как смотрят на персонажей кино, которое идёт с сильным искажением звука.
Он не знал, что такое нажать на спуск, не знал липкого холода мин, о которых во взводе говорили с какой-то извращённой гордостью. Он знал другое. Артур знал, как звучит одиночество на частоте, где никто не ждёт ответа,  и знал, как выглядит смерть через телефонограмму, когда сухие строчки донесений превращаются в живые лица, которые больше никогда не вернутся в расположение.
Артур  прикрыл глаза, вспоминая недавнюю тишину у тел, выложенных на брезент в назидание молодым солдатам: «Вот как бывает, когда ослабил бдительность и подпустил врага на дистанцию прицельного выстрела». А этим пацанам через три дня на дембель, в Союз лететь, вот и полетят теперь — запаянные в цинк. «Смерть не любит шума. Она ждёт, пока ты перестанешь дышать в унисон с жизнью», — подумал тогда Артур в конфуцианской тишине. «Тишина — это мост между нами и космосом», — говорил великий Учитель.
В углу комнаты отдыха штабного наряда, на самодельной полке, стоял его «Архив». Там лежали тетради с замусоленными краями, исписанные мелким, сбивчивым почерком. Он писал ночью, когда тишина овладевала расположением батальона и космос становился таким близким и понятным, что его можно было осязать руками. Кто-то из разведчиков, проходя мимо, задел его плечом, даже не удостоив чмошника взгядом, сухо бросил: — Эй, связист! Чего втыкаешь? Иди лучше котелки почисть, философ хренов.
Артур послушно встал. Он пошёл чистить котелки, неловко зацепившись за косяк; алюминиевая посуда с грохотом рассыпалась по штабному коридору. Дневальный на тумбочке сложился пополам в беззвучном смехе, выпрямился и отвесил пинка Артуру — не больно, так, ради шутки. В движениях Артура было столько беспомощности, что никто из его мучителей и представить не мог, какая тишина сейчас стоит внутри этого долговязого мальчишки. Они видели перед собой нескладного чушка, который не умеет даже стоять ровно. Они не видели того, что он уже давно ушёл с этой войны — туда, где нет ни мин, ни панам, ни штабных окриков, где «чмырить» больше некому. Артур был единственным среди нас, кто на самом деле уцелел, потому что его островок был спрятан глубже, чем любая блиндажная нора.