Лаунж на руинах эхо великих иллюзий

Человеку, погруженному в суету текущего дня, время кажется незыблемой прямой линией. Но в минуты, когда сознание освобождается от земных оков, эта прямая скручивается в узел.
Михаил Сергеевич сидел в плетёном кресле-качалке на госдаче «Заря» в Форосе. За окном с тем глубоким, мерным и совершенно равнодушным к человеческим делам шумом катилось штормящее Чёрное море. Этот шум волн, бившихся о крымские скалы, был точно таким же и тысячу лет назад, как и в эту минуту его одиночества. Сознание его, истомленное воспоминаниями, вдруг раздвоилось. Пространство между прошлым и будущим истончилось, как старая ткань, и сквозь полумрак крымской комнаты он с ужасающей ясностью увидел то, к чему привела история спустя более чем тридцать лет после его ухода.
Перед его мысленным взором возник сегодняшний Главный павильон Петербургского экономического форума. Но он видел его не как триумф цивилизации, а как странное, мертвое пространство, где само солнце, падавшее сквозь панорамные окна на залитые асфальтом парковки, казалось искусственным, отфильтрованным дорогим стеклом.
И в этой VIP-зоне повышенной комфортности, среди сияющих неоном стендов «цифровых экосистем» и ультрамаринового ковролина, по которому бесшумно ступали люди с ламинированными бейджами на шеях, стояли они — те, чья коллективная воля когда-то сковала эту огромную империю, связала единой целью. Они явились сюда не как призраки, а как вечные идеи, собравшиеся в этой сегодняшней стеклянной клетке, чтобы подвести окончательный итог. На огромных LED-экранах павильона, в качестве исторического фона, сменяли друг друга кадры старой хроники: тридцатилетней давности подписание бумаг в Беловежской пуще и закопченные лица донецких шахтеров из ушедшей эпохи 91-го года.
Владимир Ильич быстрым шагом мерил ультрамариновый ковролин ложи. В его душе росло глубокое, физическое отвращение к окружающему интерьеру. Каждый раз, когда его лакированный туфель задевал хромированную ножку дизайнерского столика, этот тонкий металлический щелчок отзывался в нем пониманием того, как глубоко эти новые люди погрязли во лжи. Всё здесь — от запаха дорогого свежесваренного арабики до бесшовных LED-экранов — было создано для того, чтобы скрыть от человека землю, труд и саму правду жизни.
Он остановился и резко указал рукой на центральный экран, где блеклые архивные кадры Беловежья сменялись яркой цифровой графикой сегодняшних инвестиционных графиков.
— Какая кричащая, возмутительная пошлость! — заговорил он, картавя и резко оборачиваясь к соратникам. — Товарищи, посмотрите вокруг! Что это за вертеп капиталистического чистоплюйства?! Вся эта ярмарка тщеславия, эти «инвестиции», эти холеные господа, выстроившие свои «цифровые экосистемы» — это же чистейшей воды буржуазный декаданс! Они монетизируют пустоту. И ведь всё это — закономерный, прямой итог того, что произошло тридцать с лишним лет назад! Сегодня они празднуют здесь, потому что тогда, в Беловежском лесу, три политических пигмея ликвидировали плод семидесяти лет нашей работы! Уничтожили великое пролетарское государство! Никита Сергеевич, б-а-т-е-нь-к-а! Это, вот это - ваши всходы! Ваша «оттепель» тогда подготовила почву для этого парада суверенитетов, который в итоге и превратился в эти торговые ряды!
Никита Сергеевич сидел в глубоком белом кожаном кресле. Кресло это было так глубоко и мягко, что Хрущев со своим невысоким, плотным мужицким сложением буквально утонул в нем. Это неудобство, невозможность твердо опереться ногами о пол бесила его, напоминая о том, как вся эта новая реальность лишает человека опоры. Он багровел и со всей силы стукнул кулаком по стеклянной поверхности стола. Импортное стекло отозвалось тонким, испуганным звоном.
— Владимир Ильич! — вскричал Хрущев, тщетно пытаясь выбраться из кожаного плена. — Да при чем тут моя «оттепель»?! Ёлки-палки, ну сколько можно, товарищи?! Посмотрите лучше, до чего они страну довели! Устроили тут ивент, инновации, тьфу ты, роботы у них на локациях кофе варят, презентуют стартапы! А на экранах что в хрониках показывают? Как в девяносто первом шахтеры в Донецке — наши цари, наши стахановцы — мыла базового не видели, без табака сидели! Довели страну до коллапса, а теперь на этих руинах дворцы стеклянные строят! Я для Украины Крым на блюдечке отдавал, чтоб наладить геополитический трек, а этот Кравчук... Леонид Ильич, это же ваш выкормыш! Ваш номенклатурный кадр! Вы семнадцать лет сидели, стабильность праздновали, пока под вашими окнами эти шустрые ребята в галстуках подрастали и монетизировали связи! Проспали, всё проспали!
Сама обстановка окружающего рафинированного корпоративного хай-тека заставляла марксистские уста собравшихся извергать непривычные коммунистическому уху вкрапления бизнес-сленга, которые, к слову, после первого  часа непрерывной, жаркой дискуссии вождей перестали вызывать недоумение говоривших и непонимание слушателей, стали привычными и органичными, как кухарка, управляющая огромной пролетарской империей.
В этот момент за панорамным стеклом, на залитой безжалостным солнцем парковке Экспофорума, сквозь щель в асфальте пробивался маленький, зеленый стебель дикой травы. Никто из проходящих мимо менеджеров в безупречных тройках не замечал его. Только княжна Марья Николаевна, бледная девушка-волонтер, стоявшая у дверей лаунжа с планшетом для регистрации гостей, посмотрела в окно и почувствовала глубокую грусть. Эта живая трава среди мертвого глянцевого камня казалась ей гораздо более настоящей, чем все «инвестиционные офферы», о которых шумели вокруг.
Брежнев, медленно, с трудом ворочаясь в кресле, поправил свои золотые звезды, которые в этом хай-тек интерьере смотрелись так же странно и неуместно, как древний фамильный герб на неоновой вывеске магазина. Его гаснущий разум воспринимал сегодняшний форум как тяжелый, затянувшийся сон. Он заговорил с характерным тягучим причмокиванием человека, который слишком устал от земных условностей:
— Ну что ты, Никита, опять... э-э... устроил тут токсичную атмосферу? Зачем стучать по стеклу, разобьешь еще... Это же премиальное стекло. Я вот смотрю на этот... как его... форум. Масштабный нетворкинг, красивые стенды, делегации ходят... А Беловежье это... Кравчук... Как же он мог тогда? Он же у нас в ЦК Украины за весь идеологический контент отвечал, исполнительный был товарищ, правильные месседжи с трибуны читал про нерушимый Союз... И Борис этот... Мы же его продвигали, согласовали на топ-должность. И Шушкевич этот, кто он вообще такой? Взяли тогда в девяносто первом, без Пленума, собрались в лесной резиденции и... закрыли проект Союз ССР. Это форменный... скам. Не по-товарищески. Вячеслав (он оглянулся на Молотова, который растерянно листал отчеты на айпаде), принеси валидолу... Голова кружится от этих мерцающих тач-панелей...
И посреди этого торжества искусственного света, выращенного на руинах прежней эпохи, стоял Сталин. Он ходил бесшумно, и синий ковролин поглощал его шаги, точно болотный мох. Он держал в руке сухую трубку, но не раскуривал ее — белые пластиковые датчики дыма на потолке были сильнее его воли. Его взгляд, устремленный за окно, был холодным и чистым, как лед северных рек. Он смотрел на рекламные щиты сегодняшнего форума и винил в этом не тридцать лет прошедшего времени, а непреклонную логику человеческого эгоизма, которую они когда-то не смогли обуздать.
— Тишшше, товарищи, — произнес он, и этот тихий, шелестящий звук мгновенно прекратил суету в комнате. — Не нужно устраивать этот базар на глазах у инвесторов. Криком и взаимным хейтом Советскую власть не вернешь. Товарищ Сталин смотрит на этот сегодняшний форум и видит: это не просто выставка. Это триумф тех самых перерожденцев, о которых я вас предупреждал. Тридцать лет назад они зафиксировали раздел имущества, а сегодня они бенефициары этой новой жизни. Они выращены вашей беспечностью, товарищи.
Он повернулся спиной к окну, обводя вождей тяжелым, оценивающим взглядом:
— Владимир Ильич, ваша марксистская теория о праве республик на сецессию — вот она, исторически зафиксирована в Беловежской пуще. Красивый юридический кейс оказался смертельной миной, когда к управлению пришли пигмеи. Никита, вы уничтожили KPI карательных органов, вы ослабили вертикаль власти, думая, что можно удерживать империю популизмом. Коррупционеры не боятся обещаний. Они боятся ликвидации. Леонид, ваша стабильность обернулась стагнацией элит. Ваша номенклатурная верхушка тогда обросла благами, они захотели легализовать свои доходы, стать полноценными бенефициарами этих заводов и торговых марок. И чтобы узаконить тот давний захват, они и порезали Союз. А сегодня мы видим финал этого процесса.
Сталин резко повернулся к Молотову:
— Вячеслав! Закрой этот гаджет. Связывайся напрямую с силовиками. Объявляй план «Особый». Этот стеклянный праздник чужого обогащения пора закрывать…
И  в этот момент сознание Михаила Сергеевича в Форосе окончательно слилось с его видением. Картинка его собственной реальности — полумрак крымской дачи 1991 года, транзисторный приемник, плетёное кресло — вспыхнула на отдельном, небольшом мониторе в углу VIP-ложи, став частью этого исторического паноптикума. Из своего тридцатилетнего далека он смотрел на этот сегодняшний сияющий форум и чувствовал, как ледяной страх сковал его члены.
Ленин быстро подошел к этому монитору, вглядываясь в лицо Горбачева сквозь толщу наступившего будущего:
— Ба! Посмотрите, товарищи! А вот и наш главный спикер, с которого всё началось и которым закончилось! Михаил Сергеевич, голубчик, вы почему тогда сидели в Крыму, как отставной помещик, пока запускался этот разрушительный процесс?! Вы оставили пролетариат Донецка без базовых средств гигиены, табака, водки, наконец,  и сдали позиции! Это же архипреступная, подлейшая пассивность! Где были ваши распоряжения, где была руководящая и направляющая, черт побери?!
Горбачев на экране заговорил, и его ставропольская интонация, медленная и монотонная, доносилась из динамиков, борясь с шумом черноморского шторма:
— Ну... Владимир Ильич... Зачем вы опять используете этот язык вражды... Нужно же понимать диалектику исторического тренда. Процесс тогда пошел. Мы вышли на новое мышление, на глобальные тренды и общечеловеческие ценности. Нельзя удерживать силой то, что уже распалось в умах. Ну, собрались они тогда в Беловежье... Ну, зафиксировали суверенитет. Это же был консенсус... Я обещал, что не пойду на силовое решение. Если бы я отдал приказ армии, началась бы гражданская война... Я свое дело сделал — запустил гласность, открыл страну миру. Вот и этот сегодняшний международный форум в Петербурге... это же тоже, если хотите, далекий плод моей перестройки, диалектика во плоти, так сказать. А то, что Борис Николаевич тогда подписал... это его личная ответственность перед историей. Я побуду в стороне. Я просто наблюдаю...
Хрущев подскачил к монитору, едва не опрокинув робота-официанта, беззвучно разносившего детокс-соки:
— Какой консенсус, Мишка?! Какая свобода?! Тебя из твоего же офиса в Кремле тогда, как неэффективного менеджера, вышвырнули, пока ты на море смотрел! Страну на удельные княжества разрезали! Да я бы на твоем месте... я бы им устроил аудит на Лубянке! Ты почему приказ не отдал, кисель ставропольский?!
Сталин подошел ближе. Его темный силуэт наложился на отражение Горбачева в стекле монитора, перекрывая его лицо, словно наползающая грозовая туча.
— Не тратьте силы, Никита. Этот лидер тогда полностью потерял управление и субъектность. Ты говоришь, Михаил, что хотел избежать насилия? Но твоя трусость и паралич воли тогда, тридцать с лишним лет назад, пролили океаны крови на окраинах империи. Миллионы советских людей потеряли все свои сбережения, стали беженцами, чтобы в итоге эти новые хозяева жизни сегодня могли праздновать на своем экономическом форуме. Ты не гуманист, Михаил. Ты дезертир, предавший команду и класс, который тебя нанял.
Брежнев посмотрел на экран Фороса со старческой, горькой и оттого самой страшной укоризной:
— Миша... Миша... Я же тебя сам согласовал, думал — молодой, энергичный лидер, хозяйственник, передам партию в надежные руки... А ты... Ладно, продукты по талонам стали, ладно, этот сухой закон дурацкий — только лояльность электората уронил... Но Союз-то зачем тогда сдал? Что ты за топ-менеджер такой, если твои подчиненные тебя ни во что не ставили и в лесу от тебя прятались, пока ты в кресле качался? Профукал ты страну, Миша. Факап года... Обидно за державу...
Горбачев на мониторе медленно закрыл лицо руками. Его голос угасал, превращаясь в неразличимый шепот, который смешивался со вздохами набегавших на крымский берег волн:
— Вы из другого века... Вы не понимаете... Всё равно всё пошло бы не так... Главное — без насилия...
Видение начало таять. Монитор Фороса погас, оставив лишь смутное отражение сегодняшнего хай-тек интерьера Экспофорума. Вожди стояли молча, и каждый из них в эту минуту понимал, что история — это не воля одного человека, а огромный, неостановимый поток сотен тысяч воль, который унес их строгий, железный мир в небытие.
За дверями лаунжа княжна Марья Николаевна грустно улыбнулась какому-то иностранному гостю, вежливо подсказав ему дорогу к стойке регистрации. Она знала то, чего не понимали эти спорящие правители: как бы ни рушились империи, восход солнца над заливом, пробивающаяся сквозь асфальт трава и простая человеческая доброта останутся вечными.
На центральном гигантском LED-экране кадры хроники с донецкими шахтерами погасли, сменившись бегущей строкой с котировками ценных бумаг. А в залах форума продолжала играть ненавязчивая лаунж-музыка. Она текла сыто, ровно и равнодушно, напоминая о том, что для одной мученической эпохи история закончилась, а для другой — глянцевой, капиталистической и цифровой — она продолжается прямо сейчас.