Свой цвет

— Дед, а почему ты никогда не выходишь в море на закате? — спросил мальчик, присаживаясь на край старого причала, с которого свисали босые ноги старика.
Старик не сразу ответил. Он смотрел на оранжевую полосу, разлившуюся у горизонта, и в глазах его отражалось то же свечение. Потом вынул изо рта трубку, выбил пепел о сваю и сказал:
— Не потому, что ноги уже не держат. А потому, что однажды в такой же час я встретил человека, после которого мне расхотелось испытывать судьбу. Ты садись поудобнее, история не короткая.
Мальчик поджал под себя ноги и приготовился слушать. Старик прокашлялся и начал:
— В восемьдесят третьем, когда мне было чуть больше, чем тебе сейчас, я нанялся на пароход «Ганга», возивший рис из Рангуна в Коломбо. Судно было старым, краска на бортах облупилась, а машина чихала так, что в порту нас узнавали по звуку. Я служил там третьим механиком, но чаще меня ставили к штурвалу, потому что прежний рулевой сбежал в Сингапуре, не выдержав боцмана. Боцман, португалец Афонсу, пил ром с утра до ночи и в трезвом виде бывал только раз в неделю, когда получал жалованье. Команда — сингалы, малайцы, два грека — работала молча, а в свободное время резалась в карты под навесом. Пассажиров мы брали редко: разве что какого-нибудь миссионера или торговца корицей. И вот однажды, когда мы уже отдали швартовы, на борт поднялся человек.
Он появился не из портовой конторы, а словно из воздуха — только что причал был пуст, и вот он уже стоит у трапа, в длинном пальто, несмотря на духоту, и в мягкой шляпе, надвинутой на лоб. Волосы, выбивавшиеся из-под полей, блестели редкой сединой, а лицо было бледным. В руке он держал небольшой саквояж из тёмной кожи, и больше никаких вещей. Он ступил на палубу, и мне показалось, что доски под ним не скрипнули, хотя обычно они пели на все голоса. Но я тогда не придал этому значения — мало ли какие фокусы выкидывает слух после бессонной ночи.
Пассажир подошёл к Афонсу, что-то сказал ему, и боцман, к моему удивлению, не заорал, не выругался, а молча кивнул и указал на каюту возле камбуза. Я хотел было спросить, кто это, но Афонсу глянул на меня так, что я прикусил язык.
До вечера пассажир не показывался. Я стоял у штурвала, когда он вышел на палубу и встал у борта, глядя на закат. Солнце садилось прямо по курсу, и вода казалась густой, как масло, — оранжевой, с прожилками малинового и золотого. Пассажир повернул голову, и я увидел его глаза: они были того же цвета, что и море, — не карие, не зелёные, а именно оранжевые, как будто в них отражался только закат, а всё остальное исчезало.
— Хороший вечер, — сказал он негромко, но я услышал каждое слово, хотя ветер относил звуки в сторону.
— Обычный, — ответил я, потому что не люблю, когда заговаривают первыми незнакомые люди.
— Обычный? — переспросил он с усмешкой. — Вы когда-нибудь смотрели на цвет воды? По-настоящему смотрели? Каждый вечер он разный. Вчера был серым, как пепел. Сегодня — апельсиновая корка. А завтра будет как старая медь. Но люди не замечают. Они видят только то, что привыкли видеть.
Я пожал плечами. Мне было двадцать три, и я считал, что жизнь — это прямая линия от желания к обладанию. Мечтал скопить денег, уехать в Америку, открыть своё дело. Вся эта болтовня о цвете воды казалась мне блажью.
— Вы, верно, художник? — спросил я, чтобы поддержать разговор.
— Нет, — ответил он, — я просто попутчик. Ищу тех, кто ещё не разучился видеть.
Больше он в тот вечер ничего не сказал. А на следующий день снова подошёл ко мне, когда я драил палубу. Солнце пекло так, что смола в пазах пузырилась, а он стоял в своём пальто, и по лицу его не стекало ни капли пота.
— Вы боитесь, — сказал он вдруг.
— Чего? — я даже выпрямился от неожиданности.
— Не смерти. Смерть — это просто смена цвета. Вы боитесь, что ваша жизнь останется... — он замолчал, подыскивая слово, — прозрачной. Как вода в стакане. Без оттенка.
Я хотел ответить какой-то грубостью, но что-то меня удержало. Была в его голосе спокойная уверенность, от которой слова застревали в горле. Он кивнул, будто услышал мои мысли, и ушёл.
Так продолжалось несколько дней. Каждый вечер он выходил на палубу на закате, и каждый раз заговаривал со мной. Он спрашивал, чего я хочу на самом деле, что я помню из детства, какие запахи люблю, какие сны вижу. Я отвечал коротко, но постепенно втянулся. Мне стало казаться, что я сам себя не знал до этих разговоров. Он слушал внимательно, не перебивая, и иногда улыбался — не насмешливо, а как будто получал подтверждение чему-то знакомому.
Однажды, когда мы проходили мимо необитаемого острова, он сказал:
— Видите ту скалу? Она рыжая от лишайников. Но если смотреть на неё в полдень, она кажется серой. Всё зависит от света. И от глаз.
Я уже привык к его манере говорить загадками и просто кивнул. Но в тот вечер случилось странное.
Солнце село, и вода стала не просто оранжевой, а густо-апельсиновой, с багровыми разводами, словно под ней горел огонь. Пассажир стоял у борта, и я заметил, что его глаза светятся тем же цветом, что и море. Он обернулся и сказал:
— Сегодня я ухожу. Но прежде чем уйти, я хочу подарить вам одну вещь.
Он протянул мне небольшой латунный компас, старый, с потускневшим стеклом.
— Он показывает не на север, а на то, что вы ищете. Но запомните: искать нужно не место, а цвет. Найди свой цвет — и ты найдёшь себя. А если не найдёшь... — он не договорил, махнул рукой и, перекинув ногу через борт, легко, словно спрыгивая с причала, исчез в воде.
Я бросился к борту, закричал, но на поверхности не было ни кругов, ни всплеска. Только оранжевая вода колыхалась, отражая последний свет. Я поднял тревогу, команда обыскала судно, но пассажира не нашли. Афонсу, протрезвев, клялся, что никакого пассажира не было и в судовом журнале нет записей. Мне не поверили. Решили, что я перегрелся на солнце или хватил рому. Только один старый сингал, кок, сказал мне потом, наклонившись к уху: «Ты встретил того, кто спрашивает про цвет. Не говори никому. Он приходит к тем, кто заблудился, и даёт компас. Но не все умеют им пользоваться».
Я спрятал компас в карман. Стрелка его всегда указывала на запад, где садилось солнце. И сколько я ни пытался потом её повернуть, она возвращалась в то же положение.
Старик замолчал. Мальчик сидел не шевелясь. Потом спросил:
— И что, ты нашёл свой цвет?
Старик вынул из кармана старый латунный компас, потёр его пальцем и усмехнулся:
— А как ты думаешь, почему я до сих пор здесь, а не в Америке? Я искал, да видно не там. Но каждый вечер, когда вода становится оранжевой, я вспоминаю того человека и думаю: может, он и был тот самый цвет, который я ищу. Только понял я это слишком поздно.
Он поднялся, сунул компас обратно в карман и, прихрамывая, пошёл к дому. Мальчик ещё долго сидел на причале, глядя, как оранжевая полоса тает в сумерках, и слушал, как волны лижут сваи — словно море что-то шептало, но слов было не разобрать.