Литературе дали год

Давно минувший 2015 год был объявлен в России годом литературы. Шутники тогда отреагировали немедленно: «Литературе дали год – ни за что».

Известный пропагандистский тезис прежних времён «СССР – самая читающая в мире страна» нуждается в справедливом уточнении. СССР был не самой читающей страной в мире, а всего лишь одной из самых читающих в мире стран. И был таковой не очень продолжительное время – примерно с начала 1960-х до начала 1990-х годов. Ситуация усугублялась тем обстоятельством, что неподдельный массовый интерес к чтению существовал в атмосфере жёсткой предварительной цензуры и полностью огосударствленного книгоиздания. Иначе говоря, мы много читали именно тогда, когда значительная часть мирового и некоторая часть отечественного литературного наследия были нам недоступны по причине идеологической неприемлемости.

В современной России ситуация куда хуже. Результаты социологических опросов показывают: примерно 50% взрослых грамотных россиян в возрасте от 20 до 60 лет вообще ничего не читают. Приверженность традиции повального книгочейства, которой мы в недавнем прошлом так гордились, не унаследована. Что нисколько не удивительно.

На протяжении названного срока чтение книг и журналов было единственным, как сейчас говорят, познавательно-образовательным ресурсом. Советская действительность тех лет была погружена в весьма своеобразную информационную среду. С одной стороны, информации было полным-полно. Все основные технические средства информационного обеспечения и пропагандистского воздействия (телевидение, радио, печатные СМИ) в СССР имелись и работали на полную катушку. Государство никому не полагало препятствий в повышении образовательного уровня, в усвоении общедоступных фундаментальных знаний – особенно в областях точных, естественных и технических наук. С другой стороны, специфика социально-политического устройства СССР порождала и поддерживала специфическое отношение к сфере общественно-гуманитарной информации. Идеологический прессинг в этой сфере продолжал быть весьма ощутимым на всех уровнях. Контролировалось почти всё – от содержания школьных учебников литературы до концептуального наполнения вузовских курсов общественных наук, от репертуара утренников в детских садах до программной сетки общесоюзных телеканалов и годовых издательских планов. Этот информационно-идеологический перекос был не очень заметен на общем социальном фоне огромной страны, но легко обнаруживался в межличностном общении. В стране было много начитанных гуманитариев, но среди начитанных гуманитариев было мало людей подлинно компетентных.   

А главный недостаток всей тогдашней информационной среды оставался тот же, что у всей социальной действительности советской эпохи: она продолжала быть предельно обобществлённой. Не принималось во внимание, что наиболее просвещённые социальные группы советского общества к 1960-м годам устали от постоянной жизни на миру, от давления общественного мнения, диктата коллектива, предписанных вкусов и назначенной шкалы эстетических ценностей. Принудительный коллективизм исподволь заменялся индивидуализацией бытия и интимизацией частной жизни. К 1970-м годам эти процессы закономерно привели к почти полному распаду заединщины и к фактической атомизации общества. На таком фоне основным кладезем знаний, источником премудрости и средством досуга неизбежно сделались предметы личного обладания (домашние книжные полки) и фонды ближайшей библиотеки – единственного учреждения культуры, пользование которым не предполагало коллективных форм.

Вот почему в начале 1990-х внезапная сдача позиции «самой читающей в мире страны» не вызвала ни у кого особого беспокойства. Последние бастионы обобществлённого социального уклада окончательно рухнули. Закономерно, что в условиях объявленных свобод и сопутствующей деидеологизации сфера изящной словесности тоже перестала быть предметом государственного интереса. Запретный плод не сделался менее сладким. Понятие запретного плода просто исчезло, отчего интерес к запретным плодам сразу и резко снизился.

И всё же некоторые знакомые черты прошлого просматриваются. Прежде всего отчётливо видится возрождающаяся традиция патернализма – отечески заботливого интереса умной и всесильной власти к занятиям и времяпрепровождениям детски неразумного, наивного и доверчивого народа. Государство вновь даёт понять: раньше ему было всё равно, а теперь опять небезразлично, что, как и зачем читают его граждане. Даже если этот интерес пока что праздный – не исключено, что со временем он сделается пристальным и точечным.

Обществу уже не раз подавали знак покровительственного внимания к литературе со стороны властей. Не исключено, что часть литераторского сообщества и примкнувшая к нему часть читательской аудитории могут начать настаивать на возрождении государственного патронажа литературной деятельности. Подобные призывы раздавались на протяжении последней четверти века, но не встречали понимания – по причинам, которые названы выше. Если же такие призывы будут встречены благосклонно – то попытка воплотить их в жизнь неизбежно выльется в восстановление порядков и нравов советской литературной среды. Иного просто не может быть, поскольку пластичные формы недавнего прошлого опустели, но не разрушились, и легко могут быть наполнены вновь. Печальная история советской литературы, считавшей себя первой литературой мира и обанкротившейся в одну ночь, может повториться в сжатом изложении – как кратковременный фарс-пародия на предшествовавшую трагедию. Но даже кратковременная реанимация чего-то вроде «министерства изящной словесности» самым пагубным образом повлияет на российское общественное сознание и интеллектуальный потенциал общества. Времена государственной монополии на истину миновали, хотя желание власти восстановить такую монополию никуда не делось.

Что касается условий для литературной работы, то современная русская литература давно вошла в русло нормального существования, не ангажированного и не маргинального. Никто не посягает на свободу творчества авторов – в полном соответствии со старым либеральным принципом «Всякий волен сочинять что угодно, поскольку никто не обязан это читать».