Пещеры Чокурчи

.




ПЕЩЕРЫ ЧОКУРЧИ


Сюда приезжают не за красотой. Пещеры – если их вообще можно назвать пещерами во множественном числе, поскольку правильнее было бы говорить об одном неглубоком провале в известняковом останце – не предлагают взгляду ничего, кроме сырости. Но сырость эта особого рода: не та влажность, что стекает по стенам настоящих карстовых пород, а глубинное, известняковое отпотевание, которое геологи назвали бы гигроскопичностью породы, а поэт – слезами земли. Под этим скальным навесом, время не течёт и не стоит на месте. Оно оседает – как пыль на кремнёвых скребках, или как известь на костях мамонта, но чаще как забвение на том, что когда-то было теплом человеческого тела.

На стенах – гравировки. Неандертальские, как утверждает знание, почерпнутое из книг, которые я читал в другой жизни, ещё до того, как Крым стал для меня не топосом, а проблемой его понимания. Ромбы, зигзаги, параллельные линии. Искусствоведы называют это протоискусством – термином одновременно точным и бессильным. Что значит «прото» перед лицом пятидесяти тысяч лет? Это искусство, которое ещё не знает, что оно искусство, и потому не лжёт. Оно не изображает мамонта и не молит о дожде. Оно – не более чем царапины на камне, которые время забыло заровнять. Психолог сказал бы о парейдолии – свойстве мозга дорисовывать образы там, где их нет. Но даже если эти линии – лишь случайные следы от разделки туши, сам факт их сохранности – чудо, сравнимое разве что с тем, как кора чинары удерживает греческую надпись, а та, в свою очередь, – турецкую вязь. Слои. Осадочные породы памяти.

Выхожу наружу. Полынь пахнет так, как пахнут все южные предгорья сразу – этот запах невозможно перевести на язык севера; он остаётся у этих пещер, привязанный к известняку и солнцу. Ветер дует с востока, с той стороны, где лежат степи, где не было ни Херсонеса, ни Генуи, ни империи, ни оседлости – одна только кочевая тоска, которая старше всех своих имён.

Смотрю на линию горизонта, где равнина встречается с предгорьем, и пытаюсь понять, что именно здесь и сейчас со мной происходит. Происходит, кажется, следующее: я перестаю искать историю, которая могла бы стать моей. Я принимаю невозможность этого перехода. История, которая лежит здесь, под ногами, спрессованная в сантиметр осадочной породы на каждое тысячелетие, не нуждается во мне. И я в ней – не нуждаюсь. Между мной и неандертальцем нет пропасти. Есть, напротив, слишком мало времени – чтобы успеть понять, что никакого «между» не существует. Мы оба – временные жители одной пяди земли, только он оставил линии на стене, а я – холод в кончиках пальцев и невозможность согреться даже под майским солнцем.

Эти несколько строк в блокноте. Не описания. Не размышления. Только то, что пишется само, когда перестаёшь сопротивляться молчанию камня.

 

От Чокурчи до византийских клейм
на камне, до сонетов Мандельштама,
что, как ракушки, вшиты в тонкий шлейф
береговой объёмной голограммы.

И всё конкретно: ветер и полынь,
Удар волны о пирс жестоко-хлёсткий
И лунный свет, стекающий с вершин
Яйлы, похожий на раствор извёстки,
Которым время белит дикий тмин
На генуэзских тёмных перекрёстках.

История лишённая корней
В сухой земле, в солёном вкусе моря,
В коре чинары, в греческой амфо;ре
Не может быть историей моей.




___________
В рамках проекта:  http://stihi.ru/2026/05/06/1918 "Четырнадцатистишия в мировой поэзии".
При подготовке серии книг сонетных дериватов, возникла необходимость в прозаических вставках (помимо критических обзоров и эссе).
Проза в стилистике путевых заметок будет  использована для сборника серии  "Крымский альбом"