Ящик с воблой

.





ЯШИК С ВОБЛОЙ


Иван Степанович Штырь, портовый грузчик, сорока девяти лет от роду, с руками, как клешни краба, получил на работе травму. Уронил ящик с воблой на ногу. Нога распухла, врач Кузьминична сказала: «Отдых, Ваня, покой, постельный режим, и (зачем-то добавила) обязательно – читать». Покой он не любил, потому что в покое слышно, как мысли шевелятся, а мысли у него были тяжёлые, как те ящики, которые он тягал изо дня в день. Книги он читал редко, в основном –  вывески в порту: «Не курить», «Курить – платить штраф», «Внимание: впереди вход/выход торгового судна, уступите дорогу», «Смотри в оба», «Красить в воду запрещено». Но вывески ему надоели, и он попросил соседку, библиотекаршу из бывшего Дома культуры (ныне – ночной клуб), принести чего-нибудь «позаковыристей».

Библиотекарша Люба, женщина с усиками и в мужских бутсах, принесла томик Чехова. «Чайка». В мягкой обложке, с дарственной надписью: «Фёдору Платоновичу Покровскому учителю Закона Божьего, слезам не верю, а стихам – тем более. Антоша Чехонте». (Дарственная была поддельная, Люба сама её сваяла, потому что кто ж поверит, что  Чехов кому-то дарил книги из книжного на углу Итальянского и Петровской)

Иван читал медленно, шевеля губами, потому что привык читать вслух, когда оставался один дома. Соседи думали, что он с привидениями разговаривает, но привидения в его доме не водились. Водились тараканы. И они слушали вместе с ним. Особенно когда дошло до монолога Треплёва: «...Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье...»

Иван Степанович положил книгу на грудь. Тараканы замерли. Нога заныла. Мысль о том, что он тоже одинок, не согрет, заперт в подземелье (только подземелье у него называлось «комната 14 кв. м»), прошила его тело, как электрический разряд.

–  Сейчас я застрелюсь, –  сказал он тараканам. –  Как Костян Треплёв. Есть у меня ружьё. Старое, дедовское. Дед в нём патроны держал, а не стрелял. И я взведу курок  –  и бах! И все дела.

Тараканы не возражали. Они вообще молчали. Иван Степанович встал, проковылял к шкафу, и с антресолей достал ружьё. Протёр, смазал, перезарядил.

Но тут в дверь постучали. Пришла Люба, библиотекарша. Увидела ружьё, увидела книгу, увидела его, стоящего на одной ноге, и сказала:

–  Степаныч, ты что? Читать перестань. Чехов  –  он не для тебя. Он для барышень, у которых истерика и кляксы. А для тебя  –  вот, возьми. Это я на могилке у Чехова в Ялте собрала. Земля. Святая. Если не хочешь жить – понюхай земли. Почувствуешь себя мёртвым, и ерундой всякой там заниматься расхочется сразу. А стреляться  –  это долго. И шумно. И уборка потом. А земля  –  чисто и культурно.

Иван Степанович понюхал. Пахло глиной, морем и почему-то воблой. Он закашлялся, чихнул, положил ружьё на место. Прочитал «Чайку» до конца. Костян всё-таки застрелился, а Иван Степанович остался жить. И даже потом женился на, зачастившей к нему, Любе. И они вместе читали Чехова по вечерам, и смеялись, и плакали, и говорили: «Какая всё-таки чушь эта жизнь. Но чушь  –  интересная. Вот даже ящик воблы надо уронить, чтобы понять, тяжело ли жить, али нет…».

Нога зажила. А ружьё наш герой повесил над кроватью, как икону. И когда соседи спрашивали: «Зачем тебе ружьё, Степаныч?», он отвечал: «На всякий случай. Вдруг кто-то напишет гениальную пьесу, где все стреляются, и я успею первым. Так сказать, опережу события». Но событий больше не было. Таганрог стоял на месте. Чайки летали. Жизнь продолжалась.






___________
В рамках проекта:  http://stihi.ru/2026/05/06/1918 "Четырнадцатистишия в мировой поэзии".
При подготовке серии книг сонетных дериватов, возникла необходимость в прозаических вставках (помимо критических обзоров и эссе).
Проза в стилистике рассказов А. Чехова будет  использована для сборника серии  "Приазовский альбом"


.