После Дюнкерка Алин Льюис

Я был нем целую вечность,
Как сражён ножом,
Бесстрастный, без эмоций
Словно эмигрант.
Но внутренне я рыдал.
А кровь незаметно прихлынула в душу
Сквозь развёрстую рану мира.
И только червячок, мелкий белый солитёр души
Каким-то чудом жив в моей крови.

Но сейчас, вновь обретя дар слова,
У меня нет желанья мусолить
Прошлые связи, любовь сбывшуюся
Или нет; привилегия боли -
Избегать изящных описаний в духе пары
Стихов на тему давнишних порывов,
Ибо теперь пришла пора признания.

И прежде всего Веры,
Ссохшейся от мыслей, усложняющих
То, что пытается упростить догмат;
Жути войны, слухов о насилии,
Что пропускаешь мимо ушей.
Любви к людям, побуждающей
Убивать и калечить; потом
Тоски, несущей презрение к себе,
Заставляя сжигать беспечную жизнь,
Где радость - идиотский оскал
В зеркале для бритья, в чьём стекле
Кружатся хрупкие системы мира.

А следом грубой горячки лагерной жизни,
Бараков, где фаллический горн
Рулит полковым оркестром любви.
Увёрток демократии, зловонного
Духа в тесных палатках, скулёжа очередей,
Одних и тех же похабных песен
И скуки отдыха в грязном баре;
Трудностей смирения со всей этой
Простой, жёсткой, скотской рутиной;
Глумления над жалостью к себе,
Жалкого презрения одиночки к толпе.
И, так же медлено как кристалл,
Растёт самоотстраненье, умаляя
Тоску по дому, гордость, страх - и человека.
Под всем этим
Тёмные фантазии, чтобы пережить
Ночи без края, ждущие руки,
Утешение гостьи-в-слезах.

И затем момент главной проверки
На прочность выдержки: уменье сносить
Издёвки спокойно, будто это
Физическое уродство. Но надежда
Оставила тихую человечность,
В безмолвии ждущую часа икс.
Первый большой бой позади.
В контуженных умах
Напуганных мальчишек опять
Растёт решимость жить вместе с острым
Прозрением жизни - открыв его в бою,
Когда усталые, чудные лица полузабытых
Мягко окутывали их святой силой,
Чтобы помочь раненым и умирающим,
Завершая всё бестолково зачатое,
Исковерканное или упущенное.

И, когда горящий город оседает в воду
И расходится белый веер волн, сияет день,
То море, небо и чайки соединяются
В улыбках гибнущих детей и радости
Везучих младенцев, играющих в кроватке.

***

After Dunkirk

I have been silent a lifetime
As a stabbed man,
And stolid, showing nothing
As a refugee.
But inwardly I have wept.
The blood has flown inwardly into the spirit
Through the gaping wound of the world.
And only the little worm, the small white tapeworm of the soul,
Live on unknown within my blood.

But now I have this boon, to speak again,
I have no more desire to express
The old relationships, or love fulfilled
Or stultified, capacity of pain
Not to say gracefully all that the poems have said
Of one or other of the old compulsions
For now the times are gathered for confession.

First, then, remember Faith
Haggard with thoughts that complicate
What statement's speeches try to simplify;
Horror of war, the ear half-catching
Roumours of rape in crumbling towns;
Love of mankind, impelling men
To murder and multilate; and then
Despair of man that nurtures self-contempt
And makes men toss their careless lives away,
While joy becomes an idiot's grin,
Fixed in a shaving mirror in whose glass
The brittle systems of the world revolve.

And next, the rough immidiate life of camp
And barracks where the phallic bugle rules
The regimented orchestra of love;
The subterfugas of democracy, the stench
Of breath in crowded tents, the grousing queues,
And bawdy songs incessantly resung
And dull relaxing in a dirty bar;
The difficult tolerance of all that is
Mere rigid brute routine; the odd
Sardonic scorn of desolate self-pity,
The patheetic contempt of the lonely for the crowd;
And, as a crystal slowly forms,
A growing self-detachement, making man
Less homesick, fearfull, proud, but less a man.
Beneath all this
The dark imagination that would pierce 
Infinite nights and the waiting arms
And soothe the guest-in-tears.

And then the final change for discipline
Becomes a test of self; one learns to bear
Insult as quietly as if it were
A physical deformity. But hope
Has left the calm humanity that waits
In silence for the zero hour.
The first great ordeal over,
New resolution grows
In shell-shocked minds of frightened boys
To live again, within the hightened vision
Of life and they saw it in the hour of battle
When the worn and beautiful faces of the half-forgotten
Came softly round them with the holy power
To raise the wounded and the dying succour,
Making complete all that was misbegotten
Or clumsily abused or left neglected.

And as the burning town falls down the wake
And white waves spread their fans and day grows bright,
Then sea and sky and wheeling gulls commingle
In the smiles of dying children and the joy
Of luckier babies playing in the cot.

Alun Lewis