Заветный край. Стихи. Павел Панченко. 1950 г

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГИМН АЗЕРБАЙДЖАНСКОЙ
СОВЕТСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ


Азербайджан, заветный край,
     ты древней доблести страна,
К прекрасной Родине любовь
     борьбой отцов освящена.
На поле брани с давних пор
     ковали славу мы свою -
И перейдут из рода в род
     героев наших имена.

Так славься, наш Азербайджан,
     отчизна-мать, страна огня,
И озаряй седой Восток
     сияньем солнечного дня.
Врагам вовек не сокрушить
     социализма светлый строй.
С тобой, Отечество, вперед
     идем мы, честь твою храня.

Наш Ленин жив у нас в сердцах,
     он знамя счастья и побед,
И Сталин - наш великий вождь,
     в труде, в бою он жизни свет.
Родной Баку, тобою горд
     и вдохновлен Азербайджан,
В стране Советов обрели
     свое мы счастье и расцвет.

Так славься, наш Азербайджан,
     отчизна-мать, страна огня,
И озаряй седой Восток
     сияньем солнечного дня.
Ты светоч братства для людей
     и не погаснешь никогда,
С тобой, Отечество, вперед
     идем мы, честь твою храня.

Несет могучий русский брат
     земле свободы торжество,
И кровью мы скрепили с ним
     и дружбу нашу, и родство.
Цветет советская страна -
     надежда всех племен и стран,
Взошла здесь первая весна
     для человечества всего.

Так славься, наш Азербайджан,
     отчизна-мать, страна огня,
И озаряй седой Восток
     сияньем солнечного дня.
Ликуй, земля великих прав,
     земля свободного труда,
С тобой, Отечество, вперед
     идем, мы, честь твою храня.

1944 г.



АЗЕРБАЙДЖАНУ

Я счастлив: мне поет ашуг, —
Не муэдзин, Азербайджан!
Я в поднебесный дом его
Вхожу, как сын, Азербайджан!

Ашуг — орел! Он, сотни лет
Твоим дыханием согрет,
Летел туда, где жизнь, где свет,
Где умер джин, Азербайджан!

Туда, где воли торжество.
Где нет пашей - ни одного!
И вот я рифмами его
Набил хурджин, Азербайджан!

Что рифмы? Вся душа  поет,
С орлом свершая свой полет!
Родник ли, песня ль это бьет, —
Подставь кувшин, Азербайджан!

Страна потомков Кер-оглу,
Узнай по клюву, по крылу.
Могу ли братом быть орлу
Твоих вершин, Азербайджан!

Смотри:я русский твой ашуг.
Твой ветер — брат московских вьюг.
Я, Павел Панченко, не друг —
Я сын, твой сын, Азербайджан!



ПЕСНЯ О БАКУ

Над морем, средь зелени яркой,
Я с ветром и солнцем пою:
С вершины Нагорного парка
Я вижу столицу мою.

     Мой родной Баку,
     Нефтяной Баку -
     Город моря, ветров и огня.
     Мой родной Баку
     Нефтяной Баку,
     Ты, как сердце, в груди у меня.

Кто любит тебя, тот мне дорог,
Кто дорог тебе, тот мне брат.
Твои буровые в просторах
О братстве и счастье гудят.

Зажег ты грядущего зори,
Каспийские волны дробя.
На суше, и в небе, и в море
Друзья говорят про тебя...

Отцы наши гибли не даром
Во славу Отчизны своей:
Живут Двацать шесть комиссаров
В дыханьи твоих сыновей...

Здесь молодость прожил наш Сталин -
И дышет им каждый твой дом.
Тебя мы в боях прославляли
И вновь украшаем трудом.

На страже свободы и мира
Ты встал, возвышая Кавказ,
И, вскинув ладонь свою, Киров
На подвиг напутствует нас.

     Мой родной Баку,
     Нефтяной Баку -
     Город моря, ветров и огня.
     Мой родной Баку,
     Нефтяной Баку,
     Ты, как сердце, в груди у меня.



РЕЧЬ НА ЮБИЛЕЕ СЫНА

Сынок мой проснулся чем свет,
Ползком добрался до балкона -
И утренней жизни привет,
Привстав, прокричал упоенно.
Спешил на работу Баку -
И, как повелося на свете,
Никто своему земляку
(Малыш, мол, голыш) не ответил.
Друзья, вы не правы, нет, нет,
Лишая привета за это:
Он мал как Земля средь планет,
Открыт - словно сердце поэта.
Он мира грядущего весть,
Где люди - великие люди:
Приветствуя в нем
              то, что есть,
Признали бы вы
              то, что будет.

А впрочем, я знаю, у вас
К нему нескончаема ласка:
Любой для мальчонка припас
Подарок - чудесней, чем сказка:

Каспийская синь-синева
И танкеры - в путь, черноглазый!
Морских буровых острова:
Бури, мол, по лестницам лазай!

Да что там! И крекинг-завод,
И тонны и тонны бензина,
И попросту все, что поет
У вас под руками, — для сына!

Я знаю: вы рады сынку
Не меньше папаши с мамашей, —
Ответьте ж скорей земляку:
В нем зреет грядущее наше!

Сегодня его юбилей.
Да! Год ему стукнул, родному.
В ушах нефтяных королей
Тот стук уподобился грому.

Об атомной бомбе крича,
Спешат они скрыться в подвалы,
Хотя ни меча, ни мяча
Не знает еще годовалый.

Так выпьем, друзья, за того,
Кто так им, стяжателям, страшен!
За мир! За его торжество -
За солнце кремлевское наше!

За солнце, чье имя чем свет,
Добравшись ползком до балкона,
Как самый душевный привет,
Сынок прокричал упоенно.



ЧЁРНОЕ ЗОЛОТО

Ветрам подпевая, гудит буровая
Над бурной Каспийской водой -
И, славу Отчизне своей добывая,
Нефтяник поёт молодой:

Чёрными вышками море распорото,
Чёрная хлещет по трубам струя.
Чёрное золото, чёрное золото,
Светлая молодость - песня моя!

Заправясь горючим, поднимется к тучам,
Отправится в даль самолёт,
И в синие горы за лесом дремучим,
Ткачихам привет привезёт:

Стал я нефтяником славного города,
Чтоб расцветали родные края.
Чёрное золото, чёрное золото,
Светлая молодость - песня моя!

Подружки ответят - как солнцем осветят:
Селенье гордится тобой,
От той, что тебе всех милее на свете,
Прими ты ковёр голубой.

Глянут нефтяники старые молодо,
И запоют молодые друзья:
Чёрное золото, чёрное золото,
Светлая молодость - песня моя!




ГОЛОСА ДРУЗЕЙ

Ни на минутку в ночи каспийской
Гудения не прерывая,
Всем корпусом чувствуя: гавань близко,
Плывет по волнам буровая.

Плывет, дорогая, хоть всею мощью
Ее вколотили в морское дно...
Мастер проверяет раствор наощупь,
Как дегустатор на вкус вино.

- Эх, до чего, — говорит он, — здорово:
Щупаешь глинистую струю —
И ощущаешь, как нефти прорва
Прямо в руку идет твою.

И вправду, скоро она поднимется:
Малость еще пробурим - и вот
На перегонный завод, любимица,
В цистерны и в танкеры перейдет.

А там... проследи за ее слиянием
Со всем, что страну поднимает, мчит:
В Арктику с юга прошло сияние,
В Антарктику — северные лучи?

И, как влюбленный ашуг о милой,
Он долго рассказывает о ней.
И белой голубкой, голубкой мира,
Называет он ту, что ночей черней.

Я отвечаю ему улыбкой.
Мне хочется в небо - и я иду
В небо по лесенке узкой, гибкой,
Опирающейся, кажется, на звезду.

- Привет верховому!..
         А сверху: - Тише!
И шопотком: — Извини! Салам!
Если ты ничего не услышишь.
Молчи: я потом тебе передам.

Он руку мне стискивает - и тотчас
Рывком на восток переводит свою.
- Ну, что ж!.. Послушно сосредоточась
Я молча в звездном стою краю.

Слушаю. Ветер свистит - посвистывает,
Вплетаясь в другой непрерывный звук:
Грязевого насоса работа чистая
Не прекращается там, внизу.

Сколько сверкания и простора
Вокруг, подо мною, над головой.
- Эх, до чего, понимаешь, здорово!-
Вдруг наклоняется верховой.

Там, на востоке, вот в эту пору
Над Сахалином встает заря,
И в эту пору, по уговору,
Через вершины, пески, моря

С вышки на острове том далеком
Голос мне дружок подает -
И до меня во мгновенье ока
Голос доходит тот.

Песня его, заревая, в душу
Мне западает - и я в ответ
Слова нефтяника не нарушу:
Встречу так же, как друг, рассвет...

Вот как друзья у нас разговаривают, -
Думаю я, спускаясь вниз.
Тянет с востока не только гарью,
Слышен не только фугасок визг.

- Эх, до чего, говорят мне, здорово:
Став у тормоза, сознавать,
Что ненавистное дело ворога
Ты тормозишь опять и опять!

Чуть приподнимешь рычаг, — лебедка
Чуть-чуть приотпустит могучий трос,
И трубы, руке повинуясь четко,
Прижмут долото - и решен вопрос!

Трубы пойдут - так, что любо-дорого!-
За долотом, -
Лишь с измерительного прибора
Стрелка мигнет: восемнадцать тонн!

И нефть чудесная, нефть-кормилица,
Уступит, почуяв напор такой -
И благодатью из мрака выльется,
И потечет по стране рекой:

Спички, мыло, духи, галоши,
Плащ, лекарство, краска, стекло, —
Да разве расскажешь о ней, хорошей,
Как светло от нее, тепло!..

Не знаю, куда запропала темень,
Откуда свалилась голубизна,
Но, заревая, вверху, над теменем,
Песня вдруг пролилась, ясна:

   От Сахалина до Борислава -
   Моя держава светлым светла.
   Дорогой солнца, дорогой славы
   Она раскинулась, пролегла.

   И с наших вышек - с дозорных
                вышек
   Несется песня во все края:
   Живет свободой, весною дышит
   На вахте мира страна моя.

   Восток и запад слились на юге -
   И наша песня везде одна:
   Привет, ребята, привет, подруги,
   Привет, родная моя страна!

И песня - словно бензина вспышка:
Перекинулась на мостки,
И занялась на соседних вышках:
Береговых, островных, морских.

И дальше, дальше. И, вскинув головы,
Поют ее все, кто влюблен в зарю.
Эх, до чего, говорю я, здорово! -
И на усталых друзей смотрю.

И ухожу.
       И в красе каспийской,
Гудения не прерывая,
Всем корпусом чувствуя: гавань близко!-
Плывет
       в коммунизм
                буровая.




НА ШИХОВОЙ КОСЕ

Понимаешь, всё текло, как надо:
Вырастала за "свечой" "свеча",
Упираясь в небо над бригадой,
Нефть в подземной глубине ища.

С нордами работа лишь крепчала -
Мы любой минуткой дорожим.
Наргинцы поклонами качалок
Как бы одобряли наш нажим.

С танкера, прошедшего поодаль,
Морячки кричали что-то нам,
Будто бы приветствуя... Порода
Поддавалася с охотой нам,

То есть турбобуру. Чайка тонко,
Словно вздумав подразнить ребенка,
Плакала у Шиховой косы.
То и дело мастер наш гребёнкой
Буйные расчёсывал усы.

С каждым метром пройденным, сдавалось,
Сила гордо поднималась в нём,
Стряхивая с красных век усталость:
Нам до нефти вот-вот-вот осталось -
Поднажмём, а там и прикорнём.

Где тут отдыхать, когда в ответе
Мы за буровую всякий час.
Киров с высоты, с бульвара дети
Вроде поторапливали нас.

Вот уже обсадная колонна
Наготове. Любо - всё отдашь!
- Скоро, скоро - нефть!
- Определённо!
- Ну-ка, что нам скажет кароттаж?

- Все в порядке, - говорят, - не дрейфьте
- Значит, принимайте, братцы, клад! -
И бригада по добыче нефти
Приступила к делу: кто не рад?

Только смотрим: что же там такое
Приключилось?
            Вместо нефти ввысь
Вдруг
    из недр
          деревья понеслись!
Что? Не веришь? Я и сам рукою
Тёр свои глаза, но штука в том,
Что сперва деревья, а потом
Ухнул из глубин
             за домом дом!

И такие, понимаешь, зданья
Чистые, что родники в горах!
И такое в зданиях блистанье,
Что ещё с порога крикнешь: - Ах! -
Изумлённые без меры чудом.
Смотрим, а на Шиховой косе
Перед нами встал во всей красе
Бывший миллионы лет под спудом -
Дивный город!

Смотрим, а уже
Отовсюду, услыхав о чуде,
Едут, едут в этот город люди:
Он, как видно, всем им по душе.

Только и слыхать: - Какое место!
- А вода! Какая тут вода!
- Да!
- Азербайджанская Мацеста!
- Пятигорск!

Сказать тебе секрет?
Города пока такого нет,
Но из нашей скважины забила
Чуть ли не кипящая вода.
Мы сперва подумали: беда!
А проверили - не тут-то было:

Серная! Целебная! Тут гнев
На геологов
          сменила милость:
Нам же это благо и не снилось,
Хоть, конечно, жалко, что не нефть.
Мастер усмехается: - Попарюсь
В собственной Мацесте - и навек
Раздувайся, чёрный ус, как парус!
Пробурю сто скважин - не состарюсь!.. -
Он у нас веселый человек.




РУКА ВОЖДЯ

Как город мой — нефтью, так прожитым память богата.
Начну лишь „буренье" - не кончить рассказа вовек,
Вот здесь мы стояли с товарищем Кобой когда-то:
Баиловский ключник и дивной судьбы человек.

Мы оба глядели на серые стены завода.
Никто бы не понял: а что на примете у нас?
У нас у обоих была на примете свобода,
Но взять эти стены нам очень хотелось
в тот час.

Мы знали: эсеры за ними проводят собранье,
Под общую стачку подкоп замышляют опять.
Об умысле вражьем мы с Кобою знали заранее -
И Коба собранье решил непременно сорвать!

Была нам повадка штрейкбрехеров этих знакома -
Стояла охрана, на случай чего, у ворот:
Речей большевистских боялись они, как разгрома.
Но Кобе недолго отыскивать выход и вход!

Я руки и плечи подставил ему, как ступени,
А он укрепился - и вытащил тотчас меня.
Эх, надо бы видеть, в какое привел он смятенье
Эсеров! До гроба того не забуду я дня!

Конечно, победа досталась товарищу Кобе!
А сколько подобных тогда одержал он побед!
Победа к победе - и час революции пробил!
Но в сердце те годы живут и не сходят на нет.

Я вижу: над взморьем идет человек невысокий.
Он в черной рубахе и с красным на шее платком.
Рубаха - как полночь, платок - как заря на Востоке.
И молодость пламя зажгла в нем свое, как ни в ком!

То пламя листовкой взметнулось на Биби-Эйбате -
И Шендриков Глеб, вкупе с братьями Львом и Ильей,
Сперва опалились - прохвоста Зубатова братья! -
А вскоре и вовсе развеялись черной золой.

То пламя проходит в каморки, хибарки, лачуги -
И в темени душной становится сразу светлей,
И долго в хибарках не молкнет беседа о друге,
О мудром грузине, грозе нефтяных королей.

Недаром ведь Ленин писал о чудесном
грузине.
А как говорили о нем Мешади и Степан,
Алеша и Ваня!...
Он встанет и руку лишь вскинет -
И мы озаримся, и стихнет предательский стан.

Дашнак, меньшевик ли - аж пальцы кусали от злости
И вон убирались: общипан и тот, и другой.
Туда и дорога! Смывайтесь, незванные гости!
И Коба с усмешкой вослед им помашет рукой!

Не скрою, любил я вот эту горячую руку,
С которой неважно, стена пред тобой иль скала.
Я знал, что любую снесет он невзгоду и муку:
Такая в ней сила, я чуял, по жилам текла!

И правда: лишь вспомнить, какую прошел он дорогу -
Подполье и тюрьмы... Да разве вместишь их в рассказ?
Ведь главное то, что ни разу душою не дрогнул
И Родине руку в беде подавал он не раз.

Когда приходилось мне в жизни особенно туго,
И жизнь предо мною вставала высокой стеной,
В руке моей крепче я руку великого друга
Тогда ощущал - и победа бывала за мной!




ОТЦОВСКАЯ РАДОСТЬ

Видел ты картину про Жуковского?
Посмотри - тогда поймешь сильней
Всю отраду сердца стариковского
От Октябрьских и до наших дней.

Мы, брат, тоже дружбу с небом ладили:
Нитки у мамаши цап тайком,
Змея из газеты, из тетради ли
Склеишь - и по улице бегом!

Он летает, а тебя, бескрылого,
Так и дразнит хвостиком своим.
Он летает, ну, а мы с Баилова,
Видно, никуда не улетим.

Года на два старше века нашего,
Сопляком я был в седьмом году,
Все же я в душе мечту вынашивал
Улечу! А если нет, — уйду!

Трудно было ей, душе молоденькой,
Разобраться в жизни - что к чему.
Батьку из тартальщика в колодника   
Превратили, бросили в тюрьму, —

Почему? Я проклинал полицию,
Ей бессильным кулачком грозя.
И пускал я змея над темницею
С болью, что на нем летать нельзя.

Раз соседка постучалась к матери
И шепнула что-то про этап.
Думал, радость мы навек утратили:
Про отца сказала гостья та.

Про отца да про друзей стоустая
Шла молва по городу... Потом
Я узнал, что был в тюрьме напутствован
Мой родной отец родным Вождем.

Десять лет прошло, а я с Баилова
Так и не взлетел. Но в добрый час
Услыхал я голос батьки милого:
- Ну, теперь начнется жизнь у нас!

Был я ключником, стоял у тормоза,
А сынок среди моделей рос.
Стал я мастером - и сын оформился:
Стал товарищем ветров и гроз.

Над землею так тебе и носится,
Занял место в небесах свое.
Дед к Володьке в штурманы все
                просится:
Мол, без неба старость - не житье!

Чуть моторы загудят над Родиной,
Ты попробуй кверху глаз не вскинь:
Ведь меж ними птица и Володина
Батькиной мечты взрезает синь.

Не она ль сегодня именинница,
Старого баиловца мечта?
Не она ль сегодня к солнцу ринется,
Встарь еще Можайским начата?

Молодость моя, ты нынче летчица, —
Набирай, родная, высоту!
Мне вот так же вглубь врезаться хочется
Ибо я во всем полеты чту.

Это ты прогнала с неба Латвии
Нарушителей святой черты.
Счастлив я, что новые дела твои
Носят прежней доблести черты.

Счастлив я, что в вышине над Тушиным
Сын бок о бок с братьями пройдет,
Наполняя светлой верой души нам:
Как броня, могуч наш небосвод!

И могу ль сейчас не волноваться я
И не чувствовать огня в груди:
Вовка - мой, а вся то авиация -
Сталинская! Вот и посуди!..

Вон - взлетели, облака взлохматили
Наши знаменитые сыны, —
Никакие в мире поджигатели
Сталинским питомцам не страшны!




РАССКАЗ УЧИТЕЛЬНИЦЫ О МАЯКОВСКОМ


Она - учительница на поселке
Степана Разина. Притихнет класс -
И вдвое громче голос комсомолки.
Она читает:
„Лет до ста
       расти
Нам
   без старости.

Год от года
       расти
нашей бодрости.
Славьте,
     молот
        и стих,
землю молодости!"
И полсотни глаз
Отсвечивает тем же вдохновеньем,
Что пело в нем, когда строгал он стих.
Оно, как ветер, к новым поколеньям
Летит с тех пор, как Маяковский стих.
- Наталья Николаевна, а правда,
Что Маяковский в вашем доме жил?
Каким он был?..
      Вот этих строчек автор ;
Каким он был, когда с отцом дружил? -
Как рассказать о нем? Она девченкой
Тогда была, едва из под стола -
Такой же, как ее питомцы, звонкой.
А что копилка-память сберегла?
Задумавшись, она глядит куда-то
В минувшее, а кажется - в окно...
(Там, за окном, вонзились в небо вышки -
Как символы высокого труда.
Качалки там, не зная передышки,
Сосут земную силу, как тогда,
Когда Владим Владимыч после чая
Ходил с отцом - вгрызаться в глубину,
Когда он запирался, возвращаясь,
В отцовской комнате: „Часок вздремну".
Хитрил, конечно, чтоб возня ребячья
Гудящих строчек не спугнула рой:
Ведь он „дремал", шагов своих не пряча,
И все казался громом за горой)...
Вот он рисует на нее и брата
Каррикатуры - до того смешно,
Что вся квартира полновесным смехом
Наполнилась, и только Вовка - в плач!
Назвав его слезоточивым цехом,
Взял Маяковский книжку: — Ну, не плачь!
Картинок, жалко, в этой книжке нету,
Но я врисую их - уж так и быть.
А ты прими за чистую монету,
Что будущим героям вредно выть.
И написал на книжке:
           „Вове-тезке -
В знак нерушимой дружбы!
            Маяковский"
А под вечер вбегает: -Ух, жара!-
И тарарам на весь поселок поднял:
-Эй, тезка, зачерпни-ка из ведра -
Я ненавистник чайников сегодня!..
Как ни старался Вовка зачерпнуть,
Вода была какой-то деревянной.
Поэт ничем не выдавал обмана:
Стоял и ждал воды. А вот в чем суть:
В ведре была халва!-... "от злого дяди,
Чтоб все обиды как-нибудь загладить"..
Она выкладывает детворе
Все, все... И как стоял он на горе
Степана Разина, весь вправлен в утро,
Такой застывший, каменный как-будто.
И как вышагивал он по шоссе,
И там стихи, должно быть, сочиняя,
И как просил, чтоб крепче спали все,
Мол, у него работа есть ночная.
- Мы будем спать, — сказал отец ему, -
Пока не позовешь ты солнце в гости...
Уехал он, и многое в дому
С тех пор переменилось... На погосте
Лежит отец... Погиб на фронте брат
За то, чтоб счастьем расцвела планета...
Нет, нет, они живут, они глядят
Со всех страниц чудесной книжки этой,
Из каждой строчки:
 „Лет до ста 
          расти!
  нам
     без старости!
  Год от года расти
           нашей бодрости!
  Славьте молот и стих
           землю молодости!"

          Ах, в который раз
Она читает детям эти строки!
А он с горы глядит - такой высокий,
Как памятник!.. Ее простой рассказ
В раскрытые сердца вбирают дети.
Они пройдут по солнечной планете,
Вздымая молот и взвивая стих,
Не зная войн, не зная лихолетий,
Какими он,
         поэт,
            предвидел их!




МЕЧТА

Собираю спелый хлопок
И не знаю что белей!
Посмотрите, белый хлопок
Словно стая лебедей!

Собираю пух лебяжий
В голубом сияньи дня,
Обогнать хочу себя же;
Руки крылья у меня!

Вот мечтаю улетаю
Я в далёкую Москву,
Рассказать я всем желаю,
Как счастливо я живу.

Мой привет тебе столица
Вся душа моя поёт,
Ты дала мне крылья птицы,
Это к солнцу мой полёт!




ПЕСЕНКА О ХЛОПКЕ

— Хлопок белый, пушистый,
Словно облачко, чистый,
Где ты жил, где ты рос?
— Рос я в поле на воле,
Как сынка меня холил
Акстафинский колхоз.

— Хлопок нежный, мохнатый,
Как же стал ты из ваты
Тканью теплой такой?
— Стал я длинным-предлинным
Как родные равнины,
У ткача под рукой.

— Хлопок, очень мы рады:
К детям в школы, в отряды
Ты одеждой пришел!
— Хлопкоробу родному,
И ткачу, и портному
Вы скажите: — Саг ол!
— Ай саг ол! - Ай саг ол!



ЗОЛОТЫЕ ОГНИ

Вот я снова, родная, с тобой.
Сядем рядом вечерней порою.
Я спою, ну а ты мне подпой
В молодом городке над Курою.
Долго шли за Отчизну бои,
Разлучали нас дымные дали,
Но всегда, словно очи твои,
Издалека огни мне сверкали -
      Золотые огни,
      Золотые огни!
По военным дорогам со мной
Шла мечта, и была мне сестрою.
Я мечтал, как вернусь я домой
-Долюблю, допою и дострою.
Пусть не в прежний приехал я дом-
Край огней стал мечты моей краем.
С ним Куру на поля мы ведем,
На Боздаге огни добываем -
      Золотые огни,
      Золотые огни!
Словно в схватках, здесь дух занялся,
Длится грохот переднего края,
Мчатся танки ломая леса,
Экскаваторов гул не смолкает.
Здесь никто на работу не скуп-
И плотина растет, будто в сказке.
Радость песней срывается с губ,
Скоро вспыхнут в просторах кавказских

      Золотые огни,
      Золотые огни!




ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СТАТЬ ОРЛОМ

Если хочешь стать орлом,
Друг ты мой желанный,
Рассекать своим крылом
Тучи и туманы, —

Поднимайся на коне
Или на машине
В город солнца — Дашкесан,
Город в небе синем!

Если хочешь высотой
Надышаться вдоволь,
Жить в соседстве с красотой
Камня голубого, -

Поднимайся на коне
Или на машине
В город солнца — Дашкесан,
Город в небе синем!

Если просто хочешь стать
Горняком могучим .
И на воздух поднимать
Горы, скалы, кручи, —

Поднимайся на коне
Или на машине
В город солнца — Дашкесан,
Город в небе синем!

Там, где шумный Кашкар-чай
Пенится в ущелье,
Ты родной прославишь край
И добьешься цели, —

Поднимайся ж на  коне
Или на машине
В город солнца — Дашкесан,
Город в небе синем!



ГЁК-ГЁЛЬ

Кавказ подо мною. Один в вышине...
                А. С. Пушкин.

Я въехал в синь с ватагою друзей.
Чуть глянули - и смолкла наша песня:
Да это же самих небес небесней!
Но погоди! Она звенит во всей
Природе, следопытов окружающей,
Над озером, в чьей памяти свежа еще
Походка и повадка Низами.
Да, это наша песня, чорт возьми!
Ее поют и высь, и сосны эти,
Пришедшие из тьмы тысячелетий
Смотреть на то, что даже не могу
Я обозначить словом настоящим,
Что празднично открылось нам, стоящим,
Как Низами, на мшистом берегу!
Мы, сталинского века представители,
И впрямь такую красоту увидели,
Что только песней, может, передашь.
Ее-то и поет ашуг Дадаш
На камне:

          Обними меня, Гёк-гёль,
          Переплыть тебя позволь.
          Минаввер меня сжигает,
          Остуди мою ты боль!

          Говорит, что я старик,
          Что не в меру нос велик.
          Разреши мне окунуться -
          Я красавцем стану вмиг!

          Стану я голубоглаз -
          Удивится весь Кавказ!
          Запоет моя работа,
          Заиграет в сердце саз!

          Я форелей наловлю,
          Птичьих трелей наловлю:
          Хочешь-кушай, хочешь -
                слушай,
          Но скажи одно: люблю.

Дадаш ногтями щелкнул вдруг по сазу -
И, словно по сигналу, все мы сразу
Разоблачились и с камней в Гёк-гёль!
На берег выйдя, мы и в самом деле
Похорошели и помолодели:
А ну-ка, Минаввер, любить изволь!
Не хочешь? Ладно! Не сдадимся грусти,
Ни головы, ни рук мы не опустим,
А рукава по локоть - и держись!
Нагромоздим в лесах домов пригожих,
Гёк-гёль украсим яхтами - и что же?
Раскаиваться будешь ты всю жизнь.
Здесь будет город. Весь в певучих кронах,
Он будет назван городом влюбленных -
В честь высоты влюбленной в глубину.
Сюда друзья друзей моих примчатся
Со всех сторон, а с ними - домочадцы
И запоют, и я им подтяну:

        Обними меня, Гёк-гёль.
        Ты сиянье дня, Гёк-гёль.
        За тебя Кяпазом встану,
        Красоту ценя, Гёк-гёль!





КОВЕР

Ах, какой я ковер соткала!
Вся Нуха позавидует мне:
Для орла я простор соткала,
Для души-храбреца в вышине.

На ковре зеленеет Нуха,
Голубая кругом тишина.
Лишь свирель моего жениха
С поднебесья долинам слышна.

Сердце рвется туда, в синеву,
На высокий, как слава, утес.
Я на помощь орла призову,
Попрошу, чтоб меня перенес.

Вот лечу я на крыльях орла,
Все просторней, все выше любя.
Ах, какой я ковер соткала,
Ожидая с Победой тебя!



ПЕСНЯ О КОНЕ

          Конь мой, конь,
          Карабахский конь,
          Только тронь -
          Загудит огонь!

Лебединой масти кобылица
     Красоту ему дала,
В четырех крылах его таится
     Резвость ветра и орла.

Ест он мощь эйлагов поднебесных,
     Пьет стремленье родников.
Брось пред ним высоты или бездны -
     Он махнет, и был таков!

Потягаться хочешь, англичанин?   
     Королевство на кон ставь,
Запасись хоть на сто лет дыханьем, -
     Не доскачешь до хвоста!

Если ж мне с подругой, с милым кровом
     Гнев разлуку протрубит,
Будет конь мой молнией подкован,
     Глянет маршалом игид!

Снежногривых целую лавину,
     Весь табун мой двину с гор,
Бурю буркой на плечи накину
     И - прощай, родной простор!

          Конь мой, конь,
          Карабахский конь,
          Только тронь -
          Загудит огонь!




ЧЕРЕНКИ

Асад, шофер колхоза „Новый мир“,
Доставил из совхоза черенки.
А пятилетний сын его Амир
Стал пробовать: крепки иль не крепки?

- Нет, нет, сынок, уж ты мне извини,
Ты так переломаешь целый сад.
- Какой тут сад? Тут палочки одни!
И тонкие такие - все подряд.

- Смотри, сынок, тут палок вовсе нет, -
Тут настоящий пограничный полк.
Амира изумил такой ответ,
Но вскоре он забыл отцовский толк.

Прошли года. Вот как-то раз Асад
Сынишку далеко в поля привез.
Амир спросил: - А это что за сад?
- А этот сад спасает наш колхоз

От суховеев... Поглядел юнец:
- Эх, взять бы книжку да залечь в тени|
Но, улыбаясь, возразил отец:
- Какой тут сад? Тут палочки одни!..

Сорвался ветерок - и сразу смолк.
Ребята, верно, догадались вы:
Его наш мирный пограничный полк
Сразил
       зеленым пламенем
                листвы.




ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПЛОВ

Поэт, зайди, как ты входил к другим!
Поверь, что знает в дружбе толк Рагим
И угощает самым дорогим:

   Тебя сегодня ждет вилькиджири,
   Сам просится в твой рот вилькиджири!

Тебе, который севером рожден,
Покажется горячим снегом он.
А он и впрямь с вершины принесен:

   Брать верх в труде зовет вилькиджири,
   Вершина всех забот вилькиджири!

Ах, что за рис! Дед правоверный мой
Плов из него все сравнивал с чалмой,
А я сравню его с весной самой:

   В душе всегда цветет вилькиджири! 
   Прекрасен круглый год вилькиджири!

А навести ты нашу Ленкорань,
Когда мы жнем его! Куда ни глянь,
В полях, в глазах и даже в сердце - рань:

   Он, как рассвет, встает - вилькиджири!
   Он молодости взлет - вилькиджири!

На рукавах у жнущих - посмотри! -
Повязки или лоскуты зари?
Вот как мы чествуем вилькиджири!

   Он праздник нам несет - вилькиджири!
   Хоть любит крупный пот вилькиджири!

И песня старая „Аман, нана!"
На празднике так молодо звучна,
Как-будто вот сейчас и рождена!

   Со всеми в лад поет вилькиджири:
   Он сладок, словно мед, - вилькиджири!

Таится в нем такая благодать,
Что хочется его всем, всем раздать!
А все понятно кто: Отчизна-мать!

   И по морю плывет вилькиджири:
   Пусть варит весь народ вилькиджири!

Когда наступит мировой байрам,
Я знаю: люди обратятся к нам -
И я им первый весь свой рис отдам!

   Вся Ленкорань пошлет вилькиджири,
   Любви и счастья плод - вилькиджири!

Так заходи же, дорогой шаир!
Узнаешь, как живу я, бригадир,
И песню сложишь, чтоб узнал весь мир,

   Чем наш колхоз влечет вилькиджири,
   За что снискал почет вилькиджири!




ДОБЛЕСТЬ

О ярости, в битву летящей,
Над морем, над степью, над чащей,
О молодости настоящей,
О доблести песня моя...
Мне летчик рассказывал: - Вова, —
Я вижу его, как живого!
Вот так бы и крикнул:- Здорово!
И обнял бы, чувств не тая.

Бакинец, он чуть не с пеленок
Был весел, и зноен, и звонок.
Он в школе подружек-девченок
Дразнить по-ребячьи любил.
Учитель посмотрит с упреком,
Отцом припугнет ненароком,
И трудным домашним уроком
Умерит мальчишеский пыл.

Видать, за живое задело:
Володя - за книги, за дело!-
Хотя бы в ушах и гудело:
На воздух, в купальню скорей!
В раздумьи нахмурится чинно,
Отец подойдет: - Молодчина!
И руку на плечико сына:
Расти, мол, отросток мой, зрей!
Но так уж ведется на свете:
Пока мы работаем, дети
Растут - и отец не заметил,
Как вызрел у сына басок,
Как стал и душою, и видом,
На радость бывалым игидам,
Он самым заправским игидом:
Порывист, плечист и высок.

Пройдет ли с ребятами рядом
Вдоль парка веселым парадом -
И видно по девичьим взглядам:
Нет на сердце школьных обид!
Зовут и Кюбра, и Мария,
И вышки, и волны морские,
И синяя птичья стихия, -
Каков же твой выбор, игид?

А вот и война протрубила!
Куда ж твоя просится сила?
За все, что душе его мило,
Он жаждет сразиться с врагом:
За юность, за песни, за горы,
За море, за счастье, которым,
Как воздухом, дышат просторы, -
За все, что ликует кругом!
Он выбрал... Отцовское слово
Бывало порою сурово,
Но юиошу снова и снова
И вдаль уводило, и ввысь.
Вот так и сейчас... Постояли,
Не выдав порывов печали
Не много друг другу сказали,
Но крепко зато обнялись...

..............................

Чтоб мстить поднебесным пиратам,
Он стал смертоносцем крылатым,
И свой истребитель Гыратом
Он в честь Кер-оглу называл.
Отец, под крылами у сына
Встал воздух кавказской вершиной,
И носит меня не машина.
А умный рассчитанный шквал!
Запахнет бензином и сразу,
Баку открывается глазу,
И весь я - тоска по Кавказу,
И злобой пронизан я весь!
За Белгород - битва. Он дорог
Мне также, как Белый наш город,
А может и более дорог:
Там дует моряна, а здесь...
Смотри: мы идем в контратаку,
Забрались повыше - и в драку!
И - горе фашистскому знаку
На небе Отчизны моей!
Ага! Отвернули? Уходят?
В погоню, в погоню, Володя!
Пусть боезапас - на исходе,
Смелее, Гыр-ат мой, смелей!
Что делать, отец: ни патрона!
Он скроется - определенно!
Но нет же такого закона,
Чтоб враг от игида удрал!
Так близко уже хвостовое
Его оперенье, что, воя,
Зовет он своих! Но его я
Не выпущу! Крепче - штурвал!
Отец, между нами - мгновенье!
Ты слышишь, я принял решенье
Простое, как сердца биенье:
Нет места врагу в вышине!
Мой добрый, мой вечный советчик,
Не ты ли мне руки - на плечи?
Скажи, мой далекий, при встрече
Вождю хоть словцо обо мне!...

...............................

Не стало врага. Но и друга
Скрутила июльская вьюга
Над Белгородом... Солнце юга,
Он здесь, он в соседстве с тобой.
Не долго он жил, но орлинно!
Закрыла глаза ему глина,
Но ярость его над Берлином
Венчала Победою бой,
Но юность его, не смолкая
В преданьях родимого края,
Друзей у костров собирая,
На подвиг во славу Отчизны зовет.
     Орлиная стая,
                Вперед!



ПАМЯТИ УЗЕИРА ГАДЖИБЕКОВА


Ты на заре судьбы своей певучей
Родных селений песнями дышал.
Они звучали высоко, под тучей,
Как родники, текли с могучих скал.

Их чистотой, их свежестью и силой
Твоя душа прониклась в вышине.
Она чудесно их преобразила
И возвратила песенной стране.

Живой водой тех песен величавых
Ты воскресил Меджнуна и Лейли,
И Кёр-оглу в сиянье новой славы
Помчался на врагов своей земли.

В твоей груди слились нерасторжимо
Азербайджанский лад и русский лад -
И в звуках гимна родины любимой
Они везде, как голос твой, звучат.

Нам у порога солнечной коммуны
Твои напевы с каждым днём родней.
Звените же, во славу жизни, струны
Великого певца Страны огней.




В ЛЕНИНГРАДЕ

Как близко солнце, как доступно взгляду, -
Подумаешь: примерзло к Ленинграду.
И я свидетельствую, как южанин:
Такого нет у нас в Азербайджане.
Но я ищу не разницу, а сходство.
Затем и начал я с утра поход свой.
Ищу в глазах товарищей прохожих -
Балтийские, они каспийских строже.
Как знать, от волшебства ли белой ночи
Иль от снегов светлее эти очи?
Нева белым-бела. Нева, ты ныне
Подстать Шахдагу иль другой вершине.
А если взять „Аврору", — мачты эти
Превыше всех вершин стоят в столетьи.
Ее огонь сродни огням высоким,
Что наш Баку зажег над всем Востоком...
На площадь у Финляндского вокзала
Направиться душа мне подсказала,
Ильич в лучах семнадцатого года -
Он здесь, он дома! -
                держит речь
                к народам.
Баку ещё в папахе туч мохнатых,
Пьют кровь его желонками магнаты,
Но как светло ему от этой речи:
Конец неволе и слезам горючим!
Здесь даже броневик увековечен,
Что к славе на бакинском шёл горючем,
Неведомым тартальщиком добытом...
Вот конь Петра змею разит копытом:
-Сыны, змее подобна вражья скверна!

И было так:
          однажды взмыл высоко
Над северной твердыней южный сокол
И различил великого, наверно,
И в вышине сразился со змеею,
И пал на землю от укуса гада,
И, ленинградской принятый землею,
Гусейн-бала стал Сыном Ленинграда...


Замглилась высь над Нарвскою заставой,
Я знаю, что в ее форсунках пышет,
Я знаю, кто с ее сдружился славой -
И кланяюсь друзьям у дальных вышек...
Прошли машины... Вон- в ушанке - сзади -
Мао Дзе-дун!.. И - след простыл машины...
Как сладко на морозе в Ленинграде
Ты пахнешь, терпкий перегар бензинный!...
Мосты, проспекты, памятники - сколько
Миров еще мне обойти осталось?
Вот Летний сад заснеженный... Вот Мойка,
Где за сердце берет любая малость,
Где - Пушкин, Пушкин!..
                Чудное мнгновенье
Подкошено чудовищной секундой -
И падает от царской пули гений,
И целый век скорбит о нем Ахундов...
Вот я вхожу в Некрасова квартиру -
И тотчас мысль уносится к Сабиру:
Их голоса по-разному звучали,
Но силой одинаковой печали -
И Пахарь брал топор, и перед беком
Не поднимался Экинчи с поклоном...
Певцы не гнулись перед рабским веком
И гордо приняты освобожденным...
Вот, на мосту, не наши ль коневоды
Ведут коней гыр-атовской породы?
Не наши? Но зато как дивно схожи
И ловкостью они, и цветом кожи
С игидами, чьи кони, луг небесный
Топча, вот так же дыбятся над бездной!..
Мосты, дворцы, лепные их фронтоны -
Чудесно! Так. Но мне иного надо:
Я - в Смольный.
         А навстречу мне -
                Мироныч!
Слияние Баку и Ленинграда.





МИРОНЫЧ

Товарищи, самим себе не верьте,
Неправда, что его похоронили:
Он властно перешел границу смерти -
И ни к чему тут речи о могиле!

Застрельщик дел высоких да глубинных,
В родной простор глядящий как впервые, -
Вы знаете, где он сейчас? В Хибинах
На лад кавказский ладит буровые!

На ключ цепной нажал он до отказа -
И усмехнулся. А буренцам мнится,
Что всю планету со „свечою" разом
Он повернул - и веселы их лица.

Он весь двужильный, заревой, раздольный,
Подстать своей любви - своей России...
На день-другой он воротился в Смольный:
Еще бы! Ленинград - его стихия!

Он в полдень - у путиловцев, он в полночь -
Над планами склонился, на рассвете...
(Страна моя, ты прожила, ты помнишь
Дела и дни взволнованные эти).

С ним на рассвете Вождь по телефону,
Как с братом разговаривал. А утром...
Я в кабинет войду и трубку трону -
И так еще тепла она, как будто

Он только что тот разговор окончил.
Я ухо приложу - и будет чудно
Услышать в трубке мне о тундре Монче,
О многотрудной Монче, многорудной.

Да только ли о ней? Работы - горы!
И ничего, поди, прекрасней нету,
Чем, ухватясь за Айкуайвентчорры,
Покачивать, подталкивать планету!

Нет, не гремел тот выстрел вероломный,
Не ударяло в наше сердце эхо!
А где Мироныч? Строит в тундре домны...
Вы не слыхали? Он в Москву уехал...

Не знаете? Отправился он в гости
К нефтяникам Баку - к знакомцам старым...
И снова - в путь! Покой? Вы это бросьте!
Он беспокойством наделен, как даром.

Его нигде вовек и не застанешь:
 Ты в Ленинград, - он где-то на канале,
Ты на канал, а он в колхозном стане,
Махнешь туда, а он уж в дальней дали.

Прибей покрепче к сапогам подошвы -
Иди за ним в пустыни, в горы, в пущи,
Но не тянись к тому, что стало прошлым:
Неутомимый, он всегда в грядущем.

В грядущем он - как дома. Потому-то
И был он сердцем славной обороны,
Что знал отважный: пусть трудна минута, -
Он вечен, Ленинград непокоренный!

Когда огни салютов наших гасли,
Свозь ночь он видел зори новостроек-
И, как посланец их, душою счастлив,
Все повторял, что жить чертовски стоит.

И мы идем - и раздуваем зори
Во всех краях, где след его находим,
То на Куре, то в дебрях на Печоре,
То над иным, неведомым угодьем.

Идем - и путь наш выверен и вызнан:
Пусть от врагов у нас немало маят,
Но каждый наш проселок с коммунизмом
Все человечество соединяет.




КЛЯТВА ВОИНА МИРА

Один из двухсот мильонов,
Влюбленных навек в простор,
Я вижу густой, взъяренный
Огонь у далеких гор.

Я вижу, как небо в клочья
Заморская рвет беда,
Как рушатся днем и ночью
Корейские города,

Как в общей смешались груде
Щебенка, кирпич, зола,
И люди, родные люди...
И снова - смерть наползла.

И выпал из одеяла
У матери за спиной -
И лужей захлестнут алой
Ребенок ее грудной.

И вновь наплывают тени
Летающих крепостей,
Прошли - и молчанье, тленье...
Бей, сердце, тревогу, бей!

Не дай налетать громилам, —
Ты слышишь: опять бомбят!
Гуди, как в пространствах мира
Стокгольмский гудит набат!

Зови, не смолкай: да слышит
Их каждый, как слышу я!
Пусть с наших дозорных вышек
Несется во все края:

Во имя прекрасной Родины,
Чья сила в моей груди,
Во имя путей, что пройдены,
Что стелятся впереди;

Во имя Вождя великого,
Отчизны моей отца,
Что в кузнице боя выковал
Из труженика - бойца;

Во имя подруг, товарищей,
С которыми страх не в страх,
Во имя неостывающей
Работы в полях, в цехах;

Во имя бесценной просини,
Венчающей край родной,
Во имя дубков и сосенок,
Взвращенных на счастье мной;

Во имя свершенных чаяний
Моих стариков седых,
И вдаль устремленных чаяний
Растущих
        сынов моих;

Во имя святого подвига
Друзей из далеких стран,
Что недруга жизни подлого
Разят, как разит Пхеньян;

Во имя Свободы-матери,
Готовый полечь в бою -
Вы слышите, поджигатели? -
Я
  подпись
          мою
               даю!




РАССКАЗ О СВИРЕЛИ

Пыльный „Линкольн" на углу оставил -
У бекского дома, - а где ж еще?
Сюда же никто подходить не вправе:
За ослушанье - крутой расчет.

Идет - словно ангел земной: весь в белом.
Лишь ремни -
        крест-накрест -
                да футляры черны.
На ветрах всех востоков лицо загрубело -
И вот обжигается очередным.

Глядит на домики глинобитные -
Не то, что вигвамы, но вроде их.
И носом поводит как-то обидно,
И глазами во встречных
         вонзается,
              как в сквозных.

Что делать дехканам? С улыбкой кланяются:
Это очень большой заморский ага.*
Нельзя не приветствовать американца,
Но кто запретит про себя ругать?

Он же по-ихнему не понимает -
И хулу ведь примет за похвалу.
У кого-то и вырвись хула прямая:
- Ишь, покровитель! Кепей оглу!**

Не обернулся. От пота лаковый
Затылок подчеркнут воротника белизной.
- Ступай да тростью себе помахивай,
Как будто хвостом буйволица в зной.

Что ему лавочники, лотошники?
Такому весь подавай базар!
Ему от заплат астаринских тошно:
Иного жаждут его глаза.

Ни кишмиша не купил, ни риса, —
Прямо к реке пошел, к Астаре.
Шляпу в траву смахнул - белобрысый,
И не то, что глаза, даже нос - острей!

Шлепнулась трость ненароком в лужу,
Лужа харкнула на штаны.
Бинокль из футляра -
               рывком! -
                наружу.
Дрожит, словно дни его сочтены.

От речки, что ли, душа промокла,
Малярия прожгла ли его насквозь, —
Так на носу задрожали стекла,
Что хоть об землю брось!

Вот она! Вот она!
             Так скорее
На пленку ее! Ты мечтал о ней!
Ты летел сюда из Кореи!
Это всех бизнесов поважней!

Не так же ль
        у тридцать восьмой параллели
Ты север жадно глазами ел?
А, впрочем, тут ни к чему параллели:
Тут вожделений твоих предел!

Пусть эту прелесть увидит Ачесон,
Пусть ее Трумену передаст.
Там кто-то в кустах за рекою прячется -
Что ж? Объектив у меня глазаст!

Вот лихорадочный торопыга
И второй футляр опростал -
И по кустам объектив запрыгал...
А там кто-то прятался неспроста:

Там пограничник Петрусь Бядуля
Приветствовал мистера Си Ай Си -
Просунул сквозь веточки враз две дули:
- На-ко-ся вы-ку-си!

А на закуску винтовку русскую
Так, для острастки навел одной.
Эх, надо бы видеть, как ту закуску
Фотолюбитель глотнул дурной!

Со страхом - взапуски! А трость бамбуковая,
А шляпа пробковая - на земле.
Несется, Ачесона поругивая,
Добежал до ближайшей стены, замлел.

Послал прохожего за вещами,
Доллар за службу пообещав.
И вскоре, не выполнив обещанья,
Обратно побрел при своих вещах.

Однако прохожий не денег ради,
А ради чести - за ним, как тень:
- Если не можешь ты жить по правде,
То - слышишь? - черный костюм надень!

Пусть голос твой в горле застрянет комом,
Если пустой исторгает звук...
И голос дехкана таким знакомым
Мистеру показался вдруг:

- Да, это тот!.. И, свою машину
Увидав, как спасителя, на углу,
Вмиг расхрабрился, согласно чину,
Грозно личину незнанья скинул -
И...- Вот тебе, подлый, кепей оглу!

Я - джанавар***, а не сын собачий!
Вот тебе - на-ко-ся вы-ку-си!..
Прибежав, то башкою „вай-вай" покачивал,
То важно поглаживал бек усы,

То, вторя мистеру, выл надсаживаясь:
- Эй, о спасенье творца моли!
Да будешь ты похоронен заживо,
И саз, и песни твои, Али!

И когда затвердевшие комья грязи
С трости бамбуковой смыла кровь,
Трость, обессилев, упала наземь,
А мистера принял собрата кров.

Бедняк подобрал свой позор кровавый
И дому бекскому погрозил:
- Постойте, дождетесь и вы расправы,
Поползаете в крови и грязи...

Долго дома глядел на буквы,
Выжженные на трости той:
Это же весть о судьбе бамбуковой...
Окреп - и к писарю: — Прочитай!

Писарь списал - и у сына бека
Вызнал, что надпись гласит: Бомбей.
- Ай саг ол!**** Я-то думал: Мекка.
Думал, пророк ему молвил: — Бей!..

Чтобы в огонь превращалась мука,
Чтоб, как Платон, укрощать зверей,
Создал бедняга кладовку звуков,
Сделал из трости тутек, свирель.

Укоротил он ее немного,
Высверлил восемь певучих дыр.
- Если ватой заложены уши бога,
Слушай свирель мою, божий мир!

По вечерам, лишь пахнет затишьем,
В мире, что надвое разделен,
Двум Астарам
           зов свирели
                слышен, —
Да будет повсюду услышан он:

Мать моя - тихая заводь:
Я из воды проросла ведь.
Срезал индус меня голый,
Дело надеясь поправить.

Стала я, стройная, тростью,
Схожей с обглоданной костью.
Я на базаре в Бомбее
Злому понравилась гостю.

Долго по странам Востока
Шла я дорогой жестокой:
Часто в крови я купалась -
В струях багрового сока.

Нету дороги жесточе:
Стонут индийские ночи,
Плачут отроги Тайвана,
Горе Кореи клокочет.

В мире, гостями зажженном,
Время громам, а не стонам!
Я бы орудием стала,
В сердце гостей наведенным!

Вспыхните ж пламенем, трели:
Надо, чтоб души горели!
Слушайте, гневные люди,
Зов астаринской свирели!


* Ага - господин
** Кепей оглу - собачий сын
*** Джанавар - волк
**** Ай саг ол - спасибо




             ПЕСНИ ТАИРА

       о себе самом, о сыне Юсуфе,   
           о красавице Гюльзар,
       обо всем, близком его сердцу

   Я сидел на камне в нескольких шагах от могилы Сабира. С вершины холма, давшего последний приют поэту, так хорошо были видны: слева - древняя Шемаха, а справа - огромное, буйнозеленое государство Шестого совхоза. Зачарованный этой виноградарственной мощью, я совсем не слыхал, как ко мне кто-то подошел. Вздрогнув, плечо сообщило мне, что здесь, на кладбище, я не одинок.
   - О чем ты задумался, дорогой товарищ? - негромко спросила рука, легшая на мое плечо.
   Я обернулся. В мои глаза глянули теплые синеватые глаза коренастого старика. Черная папаха невероятной величины, казалось, и делала его приземистым. Он был в чарыках. (Из-за них-то я и не расслышал его шагов!) Вместо кинжала у него за поясом была добродушная певунья - свирель.
   Мы разговорились. Это был чобан Таир, друг песен, как назвал он себя. Узнав, что я переводчик Сабира, старик воскликнул:
   - Какой поэт! Какой поэт!
   Прочитав мне кусок сабировского „Долгого моря", старик предложил своеобразный обмен:
   - Я дам тебе песню на своем языке, а ты дашь ее мне на русском...
   Я взял песню и уехал. За делами я как-то забыл о ней. Но собравшись в Шемаху снова, я вспомнил о своем долге.
   И вот я в старом азербайджанском городе. Бреду по ее асфальтированным улицам и немощеным, колдобистым улочкам, расспрашивая о старом чобане. Но это продолжалось недолго. Я и не заметил, как оказался в объятиях у обрадованного старика. В солдатской фуражке, гимнастерке и сапогах Таир, как говорится, не был похож сам на себя.
   Сославшись на то, что поэзия - это сама жизнь, старик заставил меня читать стихи тут же на улице, у входа в райвоенкомат, из окна которого он меня сразу же узнал.
   Уступив его нетерпенью, я стал читать.

     ПЕСНЯ О ШЕСТОМ СОВХОЗЕ

Когда бы я не пас овец и коз,
Я знал бы, как мне быть на свете белом:
Я перешел бы жить в Шестой совхоз,
    Я стал бы знатным виноделом.

Верь слову чобана, Шестой совхоз,
Я многого был в жизни очевидцем,
Но щедростью твоих бессчетных лоз
    Никак нельзя не изумиться!

Я так жалею: почему Сабир,
Твою красу почуяв, не воскреснет?
Разя врагов кинжалами сатир,
    Он пел бы и другие песни.

Вот утром на горе рассыплю трель -
Раздвинет душу твой размах зеленый,
И запоет она во всю свирель
    Про домики твои и склоны.

А вечером блеснут твои огни -
Как будто оклик из страны далекой,
И дразнят сердце, и зовут они
    Подобно взглядам ясноокой.

В моей стране ты целая страна,
Которую увидев, не забудем:
Шестьсот гектаров! Сколько ж ты вина
    Подносишь в праздник нашим людям!

Совхоз! Тебя над миром подняла
Республика моя заздравной чашей -
За Сталина великие дела,
    За солнце гордой жизни нашей!

Богач, возводишь новый ты завод:
Уже я видел ведра, бочки, чаны.
На нем - я знаю это наперед -
    Работать будут великаны.

Ну, что же, наливайся солнцем, зрей.
Вот-вот сынок приедет из Берлина, —
Клянусь, на лучшей девушке твоей
    Я поженю героя сына!

Он скажет: - Сколько счастья нам дано!
Теперь попить, попеть и поплясать бы:
Кто любит труд, тем, право, не грешно, —
    Пляшите же и пойте, свадьбы!

Верь слову чобана, Шестой совхоз,
Таира песнь, как седина, правдива:
Хочу, чтоб сын мой жил и внук мой рос
Под сенью вросших в будущее лоз -
    Всем странам,
         всей земле на диво!

   Когда я кончил, раздались довольно громкие рукоплескания: к этому времени я уже был в середине большого круга, образовавшегося из всех, кто проходил или проезжал по улице. Прижав руку к сердцу, я раскланялся, как самый заправский ашуг, и осмотрелся. С порога райвоенкомата мне улыбался незнакомый майор, а как раз напротив меня стоял несколько смущенный, как мне показалось, милиционер. Взмахом руки он превратил радостный гул в торжественную тишину, но Таир тотчас ее нарушил:
   - Как странно, — сказал он, — песня-азербайджанка стала совсем русской. Стоит напечатать ее в газете - и ее узнают все народы. Это возможно только в нашей стране. Вы подумайте...
   Милиционер с достоинством возразил:
   - Ничего удивительного. Наш Аббас Сиххат из русских песен делал азербайджанские. Взять, например, Некрасова...
   Таир обиделся и за меня, и за себя. Он резко оборвал милиционера:
   - Одно другого не касается. То было давно. И к тому же там выступали знаменитые поэты. А здесь речь - о стихах простого чобана... Павел, не обращай ты на него никакого внимания, — старик схватил меня за руку, - у меня в хурджине есть ещё песни. Идем ко мне...
   Круг, укоризненно поглядывавший на милиционера, расступился. Мы двинулись. Улица тоже пришла в движение. Издали донесся голос милиционера:
   - А все-таки песни-месни читать на улице не полагается.

   На правах самого дорогого гостя я поселился у чобана на веранде, густо заросшей виноградом. Дней через пять, с помощью его сына Юсуфа, закончившего университет до войны и владевшего русским не хуже, чем своим, работу над переводом песен Таира я завершил. Старик прослушал песни и попросил меня нигде их не печатать.
   - Как? Зачем же я столько старался?
   - Эх, Павел, ты меня не понял: я хочу сложить еще три-четыре песни, самые главные. Я надеюсь, что они созреют раньше, чем виноград в Шестом совхозе. Тогда печатай все сразу...
   К старику пришел рослый мужчина, в кепке, в синей куртке бакинского служащего и в парусиновых брюках.
   - Павел, познакомься с моим племянником и прочитай ему мои песни на русском языке.
   Тот усмехнулся:
   - Шемаха родила нового Сабира.
   - Боюсь, что Шемаха родила нового милиционера в образе ветеринарного врача, — отсек старик, и синие глаза его показались мне черными, — молчи, Касум, и слушай. Сабир был чистый сатирик, а здесь - прежде всего лирика, не так ли, Павел? Ну, читай...
   Я не стал отнекиваться: мне самому было любопытно послушать слово свежего человека о плодах содружества горного и городского поэтов.
   Мы расположились поудобней, и я в который раз?- стал читать вот эти стихи и песни.

       ПЕСНЯ О ЧУДО-ХУРДЖИНЕ

Хурджин, хурджин, верна моей судьбе,
Тебя Марал мне выткала и сшила:
Когда чурек и сыр лежат в тебе,
У чобана и кровь играет в жилах.

Ты шерстяное чудо, мой хурджин.
Как два горба верблюда - мой хурджин.

Но ты пошел совсем иным путем:
В тебе - ни крошки сыра и чурека,
Но все, что в сердце теплилось моем,
Все песни, что сложил я за полвека,

Ты шерстяное чудо, мой хурджин.
Как два горба верблюда - мой хурджин.

И если сердце сдаст когда-нибудь,
Я прежде, чем упасть, промолвлю слово:
- Друзья, хурджин вы мне вложите в грудь,-
И поднимусь, и буду петь я снова.

Ты шерстяное чудо, мой хурджин.
Как два горба верблюда -мой хурджин.


      ПЕСНЯ О КРАСАВИЦЕ ГЮЛЬЗАР

     Ты не дыши, тишина моя,
     Ты не печалься, жена моя:
     Песня про девушку чудную
     В мире раздаться должна моя.

Идет междурядьем Гюльзар
И ножницы держит красавица -
И утро глядит ей в глаза,
И горы хотят ей понравиться.

Но девушка лозам верна -
Я дружбы не видел внимательней:
Ни кисть ведь срезает она -
Дитя отделяет от матери.

Душе удержаться нельзя -
Поет ее тонкую, гибкую:
Стоит над плетенкой Гюльзар,
Как мать молодая - над зыбкою.

И снова вперед и вперед,
Как храбрый аскер - за победою,
Как в самое пекло идет
Юсуф мой, фашистов преследуя.

Ушла далеко от подруг,
Чтоб в будущем первой прославиться.
От ножниц, от быстрых ли рук
Такая удача красавице?

Ну, кто бы догнать ее смог,
Как горная речка, проворную?
Ее ты догонишь, сынок,
И речку полюбишь ты горную.

Хочу, чтоб такая была
Сноха у Таира, товарищи...
Шестому совхозу хвала
За шум его рек несмолкающих!

     Слушай Таира, страна моя,
     Развеселись ты, жена моя:
     Песня про девушку чудную
     В мире остаться должна моя.


ПЕСНЯ О ТОМ, КАК Я СОЗДАЛ НОЧЬ

Я ветви сухие рубил в тумане,
Чтоб ночью в горах развести костер.
Но, видно, я камень с размаху ранил:
Со звоном взметнулись огни в простор.

Зажмурился я на одно мгновенье.
Когда же вокруг поглядел опять,
В ущельях стояли ночные тени,
А звезд надо мною - не сосчитать!

Ах, что я наделал? Друзья, простите:
Совсем ненароком я создал ночь!
Теперь и вершин я и звезд властитель.
Кому там темно? Я могу помочь.

И вдруг голоса я услышал с Юга,
Увидел, как руки Восток простер.
Отзывчиво сердце Таира-друга:
Я ветви собрал и разжег костер.


     ПЕСНЯ ЖЕЛАННОЙ ВСТРЕЧИ

Лети, золотое эхо,
Все дальше, к другим горам:
Мой сын, мой Юсуф, приехал,
Привез старику байрам!
    Лети, золотое эхо!

Мы всей Шемахой встречали
Того, кто Берлин смирял.
Впервые не от печали
Всплакнула моя Марал.
    Лети, золотое эхо!

Хоть выглядел не сурово,
Молчал мой хороший сын.
А в воздухе вновь и снова
Стоустое: - Яшасын!...
    Лети, золотое эхо!

Его в телеграмме кратко
Приветствовал Мир Джафар.
И пели нам сладко-сладко
Зурна, кеманча и тар!
    Лети, золотое эхо!

Его мы с машины сняли
И в дом на руках несли -
Без шапок, без черных шалей, -
Как гордость родной земли.
    Лети, золотое эхо!

Столпились у нашей сени:
Как дом наш и двор малы!
Как будто землетрясенье,
Прошел Шемахой яллы!
    Лети, золотое эхо!

Вот празднество отгудело.
Булатом очей блеснув:
- Приняться б скорей за дело!-
Таиру сказал Юсуф.
    Лети, золотое эхо!


      ЮСУФ СИНЕГЛАЗЫЙ МОЙ

Ко мне на эйлаги орлом взлетал,
Когда еще был, как цыпленок, мал,
Когда о войне ничего не знал
    Юсуф синеглазый мой.

Как солнце, горячий, как месяц, юн,
Как ветер, на всю Шемаху плясун,
Звенел, словно саз в триста тридцать струн.
    Юсуф синеглазый мой,

Ладони, бывало, у всех болят,
А у него лишь яснее взгляд:
На свадьбах плясал по три дня подряд
    Юсуф синеглазый мой.

Глину ногами месил он так,
Что позавидовал бы мастак.
Гранит размягчил бы не так, так сяк
    Юсуф синеглазый мой.

Так он с работы шагал домой,
Что каждая следом шептала: - Мой!
Он в МТС был игид прямой -
    Юсуф синеглазый мой.

Прошел от Моздока такой он путь,
Что в сказке следует помянуть:
Пятью орденами украсил грудь
    Юсуф синеглазый мой.

Когда бы я Родину не любил,
Сказал бы сейчас, что мне свет не мил:
Ноги в Берлине похоронил
    Юсуф синеглазый мой.


       РАССВЕТНАЯ ПЕСНЯ

Скажешь: над миром свирель поет,
В птицу-певицу оборотясь?
В руках у Таира свирель поет
На горной вершине в рассветный час,

     Полюби Юсуфа, Гюльзар!

Выпас я шалей и кофт красу,
Блеют джорабки на весь простор,
Бурки, папахи в горах пасу,
Речки молочные пролил с гор.

     Полюби Юсуфа, Гюльзар!

Выпас бойцам я шинели впрок,
Чтоб в декабре им звенел апрель.
Выпасу, выпасу - дай лишь срок!-
Я дорогому Вождю шинель.

     Полюби Юсуфа, Гюльзар!

Волк и орел точат клюв и клык -
Мясом полакомиться хотят, -
Нет, я для свадьбы пасу шашлык,
Им же свинцовый скормлю заряд!

     Полюби Юсуфа, Гюльзар!

Пусть не под тучей свирель споет.
В птицу-певицу оборотясь, —
Дома пусть лучше свирель споет
На свадьбе Юсуфа в заветный час!

     Полюби Юсуфа, Гюльзар!


     ПЕСНЯ О СТУДЕНОМ ДРУГЕ

Раз или два окуни ладонь, -
Руку проймет ледяной огонь:

Как ты тепло опустил в родник,
Так он в тебя холодком проник.

Понял, должно быть, и ротозей:
Учит он дружбе иных друзей,

Многому учит студеный друг
Всех, кто приходит на горный луг.

Юн и кудряв ты, иль слаб и сед -
Учит правдивый давать ответ.

Видишь: одну прямоту любя,
Полностью он отразил тебя.

Учит быть чистым до дна душой -
Щедрой, стремительной и большой,

Серну своим одарит огнем,
Звездочка вся затрепещет в нем.

Сына Гюльзар приведет сюда:
Звездочку выдаст ему вода.

Пригоршню выпьет чобан Таир -
Песней прославит весну и мир.

Всех, кому золото гложет грудь,
Нужно в родник головой втолкнуть,

Чтобы в минуту навек остыл
В них непомерной корысти пыл.

Люди, послушайте старика!
Люди, учитесь у родника!


   ПЕСНЯ О НЕДОСТОЙНОМ ПЕСНИ

Песня, хоть воин привык к дождям, —
Разве он мокнуть вернулся в дом?
Капле в обиду его не дам -
В райисполком мы с тобой пойдем.

Здравствуй, ответственный секретарь!
Вот заявление о дожде, -
Ну-ка пером по дождю ударь:
Он с нашим воином во вражде.

- Вы извините, — сказал катиб, —
Занят я шибко, — сказал катиб, —
Завтра зайдите, — сказал катиб,
С доброй улыбкой сказал катиб.

Завтра все тот же звучал ответ,
Тот же сиял мне радушный вид.
Видно, из тысячи тысяч лет
Завтра катибово состоит.

Ты же не пристав, не хан, не бек,
Ты ж, гражданин, представитель наш,
Как же народный ты ешь чурек,
Службу свою превратил в дашбаш?

Нет, я тебе ни зерна не дам, —
Сердце меня привело в райком:
Завтра иное лелеют там,
В дом наш не впустят ни дождь, ни гром.

Гром на того, кто утратил честь,
Грянул оттуда - и взвыл катиб:
- Чем в несоветскую шкуру влезть,
Лучше б я с первого дня погиб.

В завтра иное наш путь широк.
Чуть приплетется такой туда,
Выйдет Таир на крутой порог:
Завтра зайдите! Я занят - да?


     ПЕСНЯ О ЖАЖДЕ МЕСТИ

Спишь, ты, сыночек, а ноги твои -
Вот они, у кровати,
Снова приснились, как видно, бои,
Грозно кричишь ты: - Взять их!

    Мальчик ты мой, Юсуф...

Ты одеяло откинул рывком,
Ноги хватаешь с полу.
- Так вот, пожалуй, проспишь и райком.
- Рано еще, мой голубь .

    Мальчик ты мой, Юсуф...

Я отвернулся - прости мне, сынок:
Жутко от ног скрипучих.
- Ты бы, отец, мне немножко помог:
Разве от слез мне лучше?

    Мальчик ты мой, Юсуф...

Взял, изрубил костыли на куски:
- Дайте работу в руки!
Руки иссохнут мои от тоски,
Сердце - от лютой скуки.

    Мальчик ты мой, Юсуф...

Я отомстить им стократно хочу,
Отдых - не месть, пойми ты!
Я коммунизмом за все отплачу, —
Будем тогда лишь квиты!

    Мальчик ты мой, Юсуф...



     КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ-МЕЧТА

Из плетенки зыбку сделаю,
В зыбку радость положу мою.
Будет нужно - ночку целую
Просижу над ней и пропою:

    Бай-бай-бай!
    Бай-бай-бай!

Я люблю тебя, вихрастого,
Хоть не спишь ты, глупый, до поздна.
Спи, ручонки не выпрастывай,
Спи, ты, старости моей весна!

    A-a-a, a-a-a!

Самый белый мой ягненочек,
Самый сладкий мой на свете сон,
Кто уснуть не хочет до ночи,
В беспокойство, видно, тот влюблен.

    Бай-бай-бай!
    Бай-бай-бай!

Знаменитым виноградарем
Станешь ты в просторах мирных дней:
Не чудесная награда ли
Для отца и матери твоей?

    A-a-a, a-a-a!

Я тебя от счастья балую:
Ты навек избавлен от войны.
Гроздь, как в сказке, небывалую
В честь Вождя взлелеять мы должны.

    Бай-бай-бай!
    Бай-бай-бай!

Ах, Гюльзар, ах, дочь прекрасная,
Возврати Юсуфу легкий шаг.
День рожденья внука празднуя,
Я, Таир, спою еще не так!

    A?


     ПЕСНЯ СЫНОВНЕГО СЕРДЦА

Не каплей чернил на бумаге
Я имя твое написал,
А кровью своей на рейхстаге
Я имя твое написал.

Расспрашивать стали солдаты:
- Есть город на свете такой?
Да, городом в сердце была ты, —
Есть город на свете такой!

А после ударила мина -
К победе лицом я упал.
Тебя донеся до Берлина,
К победе лицом я упал.

Отрада моя и обида,
Немое волненье мое.
Ни стоном, ничем я не выдал
Немое волненье мое.

Но вот на обратной дороге
Тот город разрушил я сам:
С двумя костылями, безногий,
Тот город разрушил я сам.

Ты ждешь не такого, другого,
Красавца-игида ты ждешь.
Красивая, что ж тут такого:
Красавца-игида ты ждешь.

Найди же другого, родная, —
Я счастья желаю тебе!
Себе ничего не желая,
Я счастья желаю тебе!

И если порой пригорюнюсь,
Я имя твое повторю.
Гюльзар! Словно песню и юность,
Я имя твое повторю.



     ПЕСНЯ В НАЗИДАНИЕ СЫНУ

Была хороша, как заря в горах,
Ночного бюльбюля милей Марал.
Манила в неведомые края,
Как шорох и клич журавлей Марал.

Родник на горе и родник в лесу
Журчали цветам про ее красу -
И с болью роняли цветы росу,
Моля: - Приласкай, пожалей, Марал!

А что говорить про таких, как я?
Вот эта охотница без ружья
Убила меня наповал, друзья,
Ни разу не молвил я ей: — Марал!

Я с нею в мечтаньях делил чурек,
И сердце мое, и пастуший век...
Но вот заслонил мое солнце бек!
Шепнула мне: - Будь посмелей! - Марал!

Тот зов лишь почудился в тишине,
Но страшный огонь зашумел во мне:
Вся робость расплавилась в том огне,
О, дочь шемахинских полей, Марал!

Четыре невольницы у врага,
Он ждет, что молла освятит сийга: *
Еще бы, всесильна его деньга, —
Вершинного снега белей - Марал.

Блудливый, бесжалостный бекский род,
Бессовестный глаз, ненасытный рот,
Не выйдет, все будет наоборот!
Я стану кинжала острей, Марал!

Спустился с горы не Таир - гроза,
Ни слова я недругу не сказал,
Я молча ему поглядел в глаза -
И стала навеки моей Марал!


     ПЕСНЯ О ПРОЩАНЬЕ ЮСУФА

Сияла, как молодость, высь,
Звенели и горы, и лес:
На палку свою опершись,
Юсуф мой стоял в МТС.

Его обступили друзья.
(А многих сегодня и нет:
Погиб у Моздока Яхья,
У стен Таганрога - Фикрет).

Бойцы окружили бойца -
И радостно бьются сердца:
Расспросам не видно конца,
Рассказам не будет конца.

Но вот улыбнулся сынок.
И молча пошел к тракторам.
Кому же еще невдомек:
Свой трактор увидел он там.

Друзья отвернулись на миг,
Чтоб встречи не видеть такой -
И к трактору сын мой приник.
И гладит, и треплет рукой.

Делами друзья занялись -
Привет вам, большие дела!
Сияла, как молодость, высь,
А встреча прощаньем была.



        ПЕСНЯ ВЫСОТЫ

Моя великанша-наставница,
Ты сон голубой наяву.
Мое удивленье не сдавнится,
Хоть тысячу лет проживу.

Опять завладел я вершиною
И вспыхнула песня во мне,
И силу, и хватку орлиную
Почувствовал я в вышине.

Забрался под тучу без страха я -
И чудится людям внизу,
Что новой горжусь я папахою,
А сброшу - обрушу грозу.

В долине им кажется молнией
Дубовая палка моя.
Все ваши желанья исполню я,
Не бойтесь Таира, друзья!

Грозу, если нужно, стреножу я,
И дождь, если нужно, пошлю:
Я всех, кто живет у подножия,
Как сердца вершину, люблю.

А вас я, родню мою милую,
Зову постоять тут со мной,
Чтоб новой наполниться силою
Для славной работы земной.

Ты юн или стар - одинаково
Прошу в мой зеленый чертог:
Хочу, чтоб вершина у всякого
Осталась в душе и у ног.

Хочу, чтоб горами - не горками
Мы жизнь измеряли свою,
Хочу, чтоб по-горному зоркими
Мы были в любимом краю.

Хочу, чтоб вовек не утратили
Мы чувство вершины ни в чем.
Я с вами, земли созидатели,
Хоть в небо уперся плечом.


            ИЛЬЯС

Стоящей за наше право
Милиции - честь и слава:
Она уважает нас.
Возьмем ли Февзи, Азиза -
Мне каждый, как друг мой, близок, -
Увы, не таков Ильяс.

Читал он Аббас Сиххата,
Сабира читал когда-то, -
За это ему хвала,
Но выглядит как-то гадко
Индючья его повадка:
Мы чтим красоту орла.

Вот, важно среди базара
Возвысясь, он смотрит яро:
- Эй, тетка, не там стоишь!..
У братьев бы занял такта:
Гражданка, мол, так и так-то...
Да что говорить? Бесстыж,

А то на дороге станет,
Машину рукой приманит,
В кабину просунет нос,
И тут же напишет что-то
И выпорхнет из блокнота
Записка в Шестой совхоз.

Записочки на посту-то
Писать не идет как будто
Ни куму, ни королю,
О частных делах - тем боле;
Мол, я безнадежно болен,
Спаси, мол, Гюльзар, молю!

Он с тетками груб не в меру, -
Так можно ль принять на веру
Слова, позабыв дела?
А впрочем, давно когда-то
Читал он Аббас Сиххата -
И наша ему хвала!



      ПЕСНЯ ВЕСЕННЕЙ НОЧИ

Весеннею ночью на север летят журавли,
О чем-то сердечном, о чем-то заветном крича...
Далеко, далеко, на главной вершине земли,
Чудесные руки зажгли огонек Ильича.

       Дорогой огонек,
       Чем темней, ты видней,
       Ты хотя и далек,
       Но родней всех огней.

Весеннею ночью я вижу столицу огней,
Там, в доме высоком, седой большевик не уснет:
Он хочет, чтоб стала республика наша сильней,
В простор коммунизма свершая орлиный полет.

Весеннею ночью блестит огоньками райком,
По комнате ходит хороший товарищ один:
Как с истинным другом, с душою его я знаком:
Он хочет долины поднять до значенья вершин.

Весеннею ночью сынок мой рубильник включил -
И брызнул огнями Шестого совхоза в простор,
И брызнули тотчас из глаз моих счастья ключи,
И сердце Таира зажгло на вершине костер.

Весеннею ночью гуляли в полях трактора,
Где сына Юсуфа я видел когда-то огни.
И слушал я песни веселых парней до утра,
И в путь журавлиный душой потянулись они:

       Дорогой огонек,
       Чем темней, ты видней.
       Ты хотя и далек,
       Но родней всех огней.


     ПЕСНЯ ДЕВУШЕК У РОДНИКА

   Какую подслушал я песню, сынок!
   Не девушка пела, а птица любви,
   Не утро синело над ней, а венок,
   Не девушки вторили, а соловьи.

Девушка: Войди, моя песня, струею в родник,
Хор: Войди, моя песня, струею в родник.
Девушка: И если напиться орел прилетит...
Хор: И если напиться орел прилетит...
Девушка: Спроси, почему головой он поник?
Хор: Спроси, почему головой он поник?
Девушка: Хоть ранен игид - он, как прежде, игид.
Хор: Хоть ранен игид - он, как прежде, игид.
Девушка: Скажи, что орел он моей высоты.
Хор: Скажи, что орел он моей высоты.
Девушка: И, если изранили коршуны грудь.
Хор: И, если изранили коршуны грудь.
Девушка: Все дальше и выше стремятся мечты.
Хор: Все дальше и выше стремятся мечты.

Девушка: Ему не упасть и с пути не свернуть
Хор: Ему не упасть и с пути не свернуть.
Девушка: Зачем же прервал он бесстрашный полет?
Хор: Зачем же прервал он бесстрашный полет?
Девушка: Зачем свое верное сердце клюет?
Хор: Зачем свое верное сердце клюет?
Девушка: Гнездо навсегда остается гнездом.
Хор: Гнездо навсегда остается гнездом.
Девушка: Орел навсегда остается орлом.
Хор: Орел навсегда остается орлом.

   Хотел из-за камня я броситься к ней,
   Но руки и ноги желанью связал.
   О ком эта песня? Орлу и видней!
   А знаешь, кто девушка эта? Гюльзар!

   Я кончил. Слушатели молчали. Таир как-то настороженно посматривал на Касума, должно быть, опасаясь его неуместных критических выпадов. Юсуф сидел, облокотясь на стол, и глядел на меня сквозь ладони, в которые он опустил свой высокий лоб. Марал, как видно, подхваченная хозяйственными заботами, во время чтения бесшумно удалилась.
   Касум сказал:
   - Разрешите задать один вопрос по существу?
   Таир, исполнявший обязанности председателя, взглянул на него с нескрываемым недружелюбием и с предельно возможной сдержанностью промолвил:
   - Пожалуйста!
   Смущенный поведением дяди, Касум заговорил не сразу. Он, повидимому, мысленно облекал свой вопрос в наиболее обтекаемую, согласно обстановке, форму.
   - Дядя, ты не обижайся, меня интересует, знает ли обо всем этом Гюльзар? Или все эти песни - тайна „шерстянного чуда"?
   - Если у неё есть сердце, — сказал Таир, - то она знает.
   - Почему, дядя?
   - Как почему? Потому что песня всегда найдет дорогу к сердцу.
   - Даже если эту песню не слушали?
   - Я пел свои песни людям - и песни должны были дойти до нее.
   Касум вскочил и, не попрощавшись, выбежал во двор. Старик тоже выбежал и что-то стал кричать вдогонку племяннику. Юсуф, наконец, поднял голову. Мы молча смотрели друг на друга. Опираясь на стол, Юсуф поднялся. Он ухватился за мою руку чуть повыше локтя и мы вышли на веранду. Нас встретила испуганная Марал:
   - Вай-вай, что случилось?
   - Ничего, мама. Касум убежал. Начинается буря. Ведь он помчался в совхоз.
   Желая проверить свое предположение, Юсуф предложил мне выйти с ним за ворота. Я помог ему спуститься с веранды - и вот что мы увидели на улице:
   Касум, действительно, быстро шел в направлении совхоза. Таир, пройдя несколько шагов в том же направлении, остановился и смотрел вслед непомерно решительному пле-мяннику.
   Мы подошли к старику и стали наблюдать вместе. Касум в это время поравнялся с милиционером. Тот повернулся к нему и мы узнали Ильяса.
   - Хороший парень, - сказал  про него Юсуф, - верный товарищ. Мы с детства с ним дружны. Неправильную песню про него сочинил отец. Что грубоват - это правда, а все остальное - выдумка.
   - Не о чем с ним разговаривать! — крикнул Касуму старик, хотя это было бесполезно: его слова навряд ли долетели до полпути, отделявшего их от адресата.
   - Идем, — буркнул Таир, какую-то частицу своего гнева обратив на нас...
   Вечером Касум влетел к нам — счастливый, как молодой игид, выигравший приз на скачках. Ни слова не говоря, он поочередно обнял и поцеловал брата, дядю и тетку и крепко пожал мне руку.
   Потом он взял с подоконника забытую было им кепку и, уже уходя, сказал:
   - Песню про Ильяса нужно сжечь. Он заслужил одну из самых лучших песен: записки в совхоз он посылал от имени Юсуфа: он настоящий друг. А „Песня девушек у родника", хотя дядя подслушал ее только в своем воображении, верная песня.
   И он ушел.
   Недели через две Таир привез мне еще четыре песни - самые главные. Обнаружив среди них „Песню о гвардейской свадьбе", я недоуменно посмотрел на чобана.
   - Не беспокойся, — сказал он , — взяв меня за плечи и глядя в глаза, — без тебя не справим. Садись в машину - и ты убедишься, что все произойдет именно так, как поется в песне. Вот про Ильяса я, к сожалению, новой песни еще не успел сложить.


          ПЕСНЯ СЧАСТЬЯ

- Вот это масленка, - Юсуф мой сказал,-
И синее пламя у сына во взоре.
И это же пламя в глазах у Гюльзар:
- Масленка, — как в пенье, она ему вторит.

       Хозяином света
       В совхозе мой сын,
       И песня вот эта -
       Как воздух вершин!

- А это вот пакля, — Юсуф говорит, —
И голос звучит по-мальчишески звонко.
Гюльзар, на Юсуфа взглянув, говорит:
- Чудесная пакля! Как кудри ребенка.

       Хозяином света
       В совхозе мой сын,
       И песня вот эта
       Как воздух вершин.

- А это - рубильник, — подводит Юсуф
К нему свое счастье, как будто к святыне.
- Рубильник?- тихонько к Юсуфу прильнув,
Гюльзар в золотом удивлении стынет.

       Хозяином света
       В совхозе мой сын,
       И песня вот эта -
       Как воздух вершин.

И вот покачнулся, пошел маховик,
Любимцев моих ветерком обдавая.
И ярко над миром блеснули в тот миг
Их завтра, их ласка, их радость живая.

       Хозяином света
       В совхозе мой сын,
       И песня вот эта -
       Как воздух вершин.



    ПЕСНЯ О ГВАРДЕЙСКОЙ СВАДЬБЕ

  Свадьбу справляем не дома, а в клубе, -
  Ну-ка, что громче: зурна или бубен?
  Что полнозвучнее: тар или саз?
  Кто голосистей: Зейнал иль Эйваз?
  Ну-ка, Атиф и Лятиф, заводите!
  Самый веселый мотив заводите!
  Кто говорит, что во рту суховей?
  Лесом стаканов спасайся живей!

Пусть никому и не снится, что сухо:
Это же свадьба гвардейца Юсуфа,
Это же свадьба гвардейки Гюльзар
-Ну-ка, сноха, посмотри мне в глаза!
Так я и знал: два ущелья, два чуда:
Выйди ко мне на минутку, сынок, —
Даже отцу отозваться не смог!

  Свадьбу справляем не дома, а в клубе,
  - Ну-ка, что громче: зурна или бубен?
  Что полнозвучнее: тар или саз?
  Кто голосистей: Зейнал иль Эйваз?

Милые дети, счастливые дети,
Будьте примером всем парам на свете:
В общей работе сложите сердца,
Разум да будет вам вместо отца.
Впрочем, ловлю сам себя я на слове:
Мы неразумно забыли о плове.
Ешьте и славьте колхоз и совхоз
За изобилье эйлагов и лоз!

  Ну-ка, Атиф и Лятиф, заводите!   
  Самый веселый мотив заводите!
  Кто говорит, что во рту суховей?
  Лесом стаканов спасайся живей!

Ах, тамада, извини, что без спросу
Я перешел к основному вопросу:
Выпьем за Сталина, выпьем за мир,
Выпьем за Родину, спасшую мир!
Выпьем за сына из стаи орлиной,
Что от Кавказа дошел до Берлина!
Выпьем за воинов мира, друзья!
В бочке вину оставаться нельзя!

  Свадьбу справляем не дома, а в клубе,
  - Ну-ка, что громче: зурна или бубен?
  Что полнозвучнее: тар или саз?
  Кто голосистей: Зейнал иль Эйваз?
  Ну-ка, Атиф и Лятиф, заводите!
  Самый веселый мотив заводите!
  Кто говорит, что во рту суховей?
  Лесом стаканов спасайся живей!



        ПЕСНЯ О НАСЛЕДСТВЕ

Все, что имел Зульфугар, мой прадед,
Деду в наследство оставил он:
Целое поле - не больше пяди,
Древнее горе и новый стон.

     Громче звени ты над прахом прежнего,
     Голос пичуги моей черешневой!

Все, что у деда Азима было,
Он завещал моему отцу:
Дыры и латки чохи постылой,
Долг - агалару и долг - купцу.

     Громче звени ты над прахом прежнего,
     Голос пичуги моей черешневой!

Все, что отец отказал Таиру,
За пояс можно себе заткнуть,
Можно, зарю возвещая миру,
Песней наполнить, раздавшей грудь.

     Громче звени ты над прахом прежнего,
     Голос пичуги моей черешневой!

Милый Юсуф, как богат отец твой,
Хоть начинал со свирели он!
Примут с тобою мое наследство
Дети веселых, больших времен.

     Громче звени ты над прахом прежнего,
     Голос пичуги моей черешневой!



       ПЕСНЯ ПРОТИВ ВОЙНЫ

Послушайте, люди, не надо войны,
Не надо, чтоб руки теряли сыны -
Умелые руки, чудесные руки,
Горячие, крепкие, честные руки,
Смотрите: безрукий с пылинкой не справится,
А мог бы, как чудо-строитель, прославиться,-
Строителям жизни не надо войны!

Разумные люди, не надо войны,
Не надо, чтоб ноги теряли сыны -
В ходьбе или беге отменные ноги,
В работе и пляске бесценные ноги!
Смотрите: как трудно на свете безногому,
А ноги его приводили ко многому,-
Строителям жизни не надо войны!

Любимые люди, не надо войны,
Не надо, чтоб жизни теряли сыны -
Могучие жизни, великие жизни,
Всей сущностью верные Матери-Жизни!
Клянитесь навеки родными могилами
Покончить со слугами смерти постылыми, —
Строителям жизни не надо войны!

Всемирные люди, не надо войны, —
Пусть милых подруг обнимают сыны,
Пусть роют каналы, возводят чертоги,
Пусть ходит и пляшет во всю быстроногий!
Таир говорит: посмотри, человечество,
На Счастье - на мирное наше Отечество, —
Строителям жизни не надо войны!


   Да, все было так, как поется в песне. А на четвертый день после свадьбы мне довелось перевести еще одну на этот раз главную из главных песен Таира.


     ПЕСНЯ О НОЧНЫХ БЕСЕДАХ

Как хорошо на эйлаге ночью!
Стадо уснуло - костер, как страж.
Видишь такую красу воочью,
Что и свирелью не передашь.

    Как хорошо на эйлаге ночью!

Скину папаху, на камень сяду,
Властно раздвину глазами тьму:
Станет такое доступно взгляду,
Что и не верится самому.

    Как хорошо на эйлаге ночью!

Вот на вершине вершин, сквозь дали,
Вспыхнул, как солнышко, огонек -
И говорит мне товарищ Сталин:
- Ты бы, Таир, на часок прилег...

    Как хорошо на эйлаге ночью!

Я говорю: - Берегу вершину:
Я на посту трудовом стою.
- Верно! Любой, как пристало сыну,
Должен вершину беречь свою...

    Как хорошо на эйлаге ночью!

Так он со мною, с другим и с третьим,
Просто со всеми наперечет,
Кто огонек свой блюдет на свете,
Каждую ночь разговор ведет.

    Как хорошо на эйлаге ночью!





"Заветный край". Павел Панченко. 1950 год.