О Сталкере Кайдановского, ч. 2. Вновь об инициации

Вспоминается, что Ия Саввина, озвучившая Пятачка в мультфильме про Винни-Пуха, имитировала голос Беллы Ахмадуллиной. Та даже сказала ей в шутку: "Спасибо, что подложили мне поросёнка, а не свинью".
Известно также, что Фаина Раневская говорила об Ие Саввиной: " Помесь гремучей змеи с лесным колокольчиком".
А Кайдановский в роли Сталкера остаётся волком в овечьей шкуре, которая к нему так и не приросла. Этот жалкий, утрированно слабый  неестественно тоненький голосок; эти гротескно монотонные интонации, с которыми он декламирует стихотворение Арсения Тарковского; эти жалобные, увещевающие мольбы, произносимые в тонально бедном диапазоне — да, всё это сильно смахивает на пародию, вызывая недоумение и раздражение и даже смахивает на злонамеренную месть мучителю-режиссёру.

Но как объяснить, что малолетняя девочка-инвалид читает в фильме стихи  о плотской страсти,  строки про испепеляющий "огнь желанья"?
Тут уж Кайдановский ни при чём.
так зачем это Тарковскому? В чём тут замысел?

И тут поневоле вспоминается, что существует концепция, что дети — это древние души, возвращаемые на землю с определённой духовной миссией. Дописывать недописанные страницы и главы, дорабатывать недоотработанную карму, закрывать недозапертые двери — или наоборот: открывать порталы, провешивать мосты между мирами, активировать коридоры времени.

Дочь Сталкера — мутант, она родилась без ног, но обладает сверхмощными паранормальными способностями, владеет даром телекинеза, нечеловеческой силой взгляда.  Она несомненно Иная; возможно, уже с рождения инициированная, и сверхмощный духовный потенциал  буквально деформировал материальную оболочку эмбриона.

Сталкер — юродивый, человек в буквальном смысле не от мира сего: он ПРОВОДНИК, бродяга между мирами, калика перехожий, своего рода Агасфер или даже Харон.
Застрявший между мирами, в некоем Хумгате (Коридоре-между-Мирами), в этом междумирии, называемом Зоной, он пребывает в радиоактивном пространстве
Это своего рода нейтральная полоса, полоса отчуждения, где цветы необычайной красоты и где форпост Бабы-Яги, которая ворует детей и сажает их в печь, не для того чтобы съесть, а дабы инициировать, так же как и доброго молодца, добровольно пришедшего к ней за советом, за умом.
Из чрева печи дитя или отрок выходят преображёнными, обретшими неземную мудрость и знания, готовые к духовным практикам.
Инициация это некое сакральное действо, но его последствия в земном, материальном мире могут трансформировать материальную оболочку таким образом, что обычные земные люди своим обычным земным зрением будут воспринимать Иных как мутантов ("не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку".
В трансцендентном (потустороннем) мире они будут выглядеть прекрасными эльфами, но их здешний, имманентный облик будет будет вызывать жалость и отвращение.

Дочь Сталкера — существо БЕЗ ВОЗРАСТА, умудрённое духовным опытом предыдущих воплощений.
Она и девочка, и старуха.
Собственно, она не нуждается в физической оболочке, но без оной её миссию трудно было бы исполнить.
Можно верифицировать её образ как инкарнацию героини "Соляриса",  Хари, аннигилировавшей прибывшей на Землю, не через тернии к звёздам, а через муки и смерть со звёзд на нашу планету.

Так или иначе, эта девочка зачата в зоне активной радиации, в зоне нейтральной полосы междумирия.
Она девочка-старушка, баба Яга, воплощение абсолютного духа, транслирующий номинальную тоску по плоти и абстрагированного от  понятия "огнь желанья", представляющего для неё чисто академический интерес.

Но пресловутой костяной ноги у этой Ёжки нет.
Если у другой Бабы Яги — миллиардерши Клары Цаханасьян после автомобильной катастрофы стоит супердорогой японский протез (не костяной, а из полимеров), то у нищей девочки, дочери юродивого-Сталкера, нет никаких протезов.
Клара вернулась на землю (модель земного мира — город Гюллен), дабы приблизить апокалипсис ("Я видела мир, поверь: там не на что смотреть") и ввергнуть людей в бесчеловечие (см. главы моего эссе "Визит дамы"). Она ангел смерти и демон земных, уродующих души материальных искушений.

Проводник-Сталкер и его заколдованная дочь готовят человечество к переселению в иные миры, миры милосердия, бескорыстия.


Если эту интерпретацию принять как рабочую, то получает оправдание упомянутая нами в предыдущей главе дисгармония между личностной природой Кайдановского и качественными характеристиками психофизики его персонажа, т.е. органикой самого Сталкера, включая тембрально-интонационный рисунок голоса, слезливость, подчёркнутую слабость и т.п.
Кайдановский предстаёт здесь этакой овцой, снова и снова добровольно идущей на заклание, он и Мышкин, и Алёша Карамазов, о котором Катерина Ивановна у Достоевского говорит: "Вы маленький юродивый!", и Макар Девушкин; Сталкер буквально состоит из них, нашпигован ими; и в эту жертвенную орбиту затягивает и своих близких, свою семью.
Эта тема не отпускает Тарковского, он болен ею, он одержим Достоевским,
и в реализации столь юлизкой ему темы он идёт через преодоление, через ломку личностной природы, через сопротивление материала, через человеческое "не могу!" не только актёра, но и зрителя.

Кайдановский, с его буйным характером, строптивый и вечно лезущий в драку, с его отрицательным мефистофельским обаянием, к которому прочно приросло неотъемлемое от его облика амплуа а н т и г е р о я, антагониста, холодного бездушного злодея, чуть ли не монстра  — и вдруг Мышкин...
Шок, зритель впадает в ступор.
Но именно этот образ демона, трансформировавшегося в святого мученика, производит эффект разорвавшейся бомбы, и эта тема Мышкина звучит надрывным крещендо, обретает обертона, насыщается контрапунктами, обретает объём, обретает парадоксальное звучание, диалектику дущи, в которой обнаруживаются потайные закоулки, тёмные заколдованные шкафы, сундуки с двойным дном и амфоры с хоттабычами внутри.
Воланд запел контртенором и оказался двуликим Янусом.

Не знаю, помогла ли такая трактовка достоевской темы фильму, обогатила ли зрителя погружением в глубины рефлексии, и помогло ли это самому Кайдановскому в битве с его демонами, поле которой  — человеческое сердце, слабое и трепещущее, переполняемое гибельными страстями.
По-видимому, не очень.
Но из песни слова не выкинешь, а из фильмографии тем паче.

Но мотивировать всё желанием пародии из мести режиссёру, продиктованным чувством протеста, стёбом и троллингом было бы слишком уж поверхностным решением.