Something for the touts, the nuns, the grocery cle

Charles Bukowski
SOMETHING FOR THE TOUTS, THE NUNS, THE GROCERY CLERKS AND YOU

адаптивный перевод

КОЕ-ЧТО ДЛЯ УЛИЧНЫХ КРИКУНОВ,
ПОСЛУШНИЦ, МЕЛКИХ ТОРГАШЕЙ
И ТЕБЯ


имеем всё, ничем не обладая.

одни проделывают это в церкви,
другие, гадая на крыльях бабочек.

есть еще те, кто практикует это
на курортах Палм-Спрингз,
присовывая штампованным блондинкам
с глянцевой душой.

престиж и прерванный полет бабочки –
всё и ничего.

в Техасском подвале с последней затяжкой сигареты теряешь свое лицо.

вот – кое-что для уличных крикунов, послушниц, мелких торгашей и тебя.

что-то с похмелья...
что-то в пыли читального зала...
что-то в движении реки...

что-то и ничего...

на бойне,
танцуя свинг с тушой, подвешенной на потолочный крюк,
в счете на раз – два - три,
получишь свои кровные...
200 баксов - стоимость неприглядной близости.
смерть и существование -
что-то и ничего.

подыхать всегда рановато,
а доживать всегда слишком поздно.
и кровь, лишающая тазик белизны,
ничего тебе не добавит.

и от парней, захоронивших тело,
за покером в предутренний тиши
ты не узнаешь ничего.
они пьют кофе, ожидая
когда с могил исчезнет иней.

имеем всё, ничем не обладая.

и дни, в конкретике граненного стакана,
и смрад от заболоченной реки –
удушливей дерьма.
как шахматная партия, они
дают нам сделать ход
и тут же передумать -
теряешь интерес;
победа схожа с пораженьем.

дни тянутся как мулы,
навьюченные чем-то и ничем,
и взгляд их стекленеет от забот.
их ждет безумец на вершине
среди силков
и пойманных им птиц,
впитавших серость.

теперь они - лишь хлопья праха.

и славные деньки
с вином и криком
и дракой в подворотне
и женскими ногами,
как колонны,
которые сплетутся так,
что все твое нутро
окажется в могиле вопля.

и баннеры элитного шмотья,
в крикливой роскоши соседствуют с корридой.
фиалки пробиваясь из земли,
нашептывают нам, чтоб позабыли
и павших войнов, и того,
кого когда-то мы любили,
имея что-то и ничто.

есть дни, где дети говорят так непосредственно и живо,
когда тела их гибки и легки,
и говорить способны только пантомимой.
пока их путь ничем не прегражден:
ни поиском бабла,
ни барахлом
ни образцом,
ни паразитным роем мнений.

есть дни, в которых плачешь ты
в зеленом цвете своих стен
закрывшись от всего.

есть дни когда смеешься ты
как продавец-фитиль разносит выпечку.
есть дни, где наблюдаешь ты за изгородью,
как за живой.
 
и снова ничего...

такое время для начальства.
они, с автозагаром и плохим дыханьем,
с огромными ногами, с видом жабы
или гиены.
они, с походкой:  «левый» – «правый»,
не в курсе, что есть музыка,
они распределяют персонал,
с позиций выгоды и власти.
их жены дороги, как вклад,
как несколько десятков акров
земли, которую бурят,
и выставляют напоказ,
или скрывают за стеной
от недостойных.

они, способны убивать,
поскольку, двинуты по жизни,
и повернуть все это так,
что это станет по закону.
им можно дать любой обзор,
они останутся кротами.
на яхтах выйдут в кругосветку,
считая, что весь мир в кармане;
холодные, морские твари...

и снова – ничего.

звенишь полученным расчетом,
уволившись из порта,
из больницы...
какая разница откуда ты ушел,
хоть с барбершопа.
тебе на это плюнуть – растереть.

налоги, сломанные руки и болезнь,
и травмы головы,
и чинопочитание - 
прорвутся тем, что не дает уснуть.

имея все, ничем не обладая.

а есть, кто трудится как черт,
затем все шлет и все бросает.
причина ли в желанье славы,
а может - возраст,
может и гастрит,
или нелепая подводка под глазами...
вдовесок - дети, с их образованьем.
и новое авто.
иль боль в спине на лыжной трассе
швейцарских гор.
любовница, вдруг ставшая женой,
иль перемена взгляда власти.
или естественный процесс
в его финальном увяданье.

и человек, с которым ты,
еще вчера, синячил дни и ночи,
под пилозубою горой,
рубился 10 раундов... 
сегодня представляет
собою что-то и ничто
под покрывалом, под надгробьем
в цитате из писанья,
в аксессуарах бизнеса и гольфа.


и сваливают, сваливают те,
которым срок еще не вышел.
и в дни, похожие на этот,
где дождь пытается добраться до тебя
что видишь ты? что различаешь?
что узнаёшь?
отличные деньки случаются вначале,
бывают в середине, реже – под конец.

и пустыри не так плохи,
и европейские церквушки на открытках
и посетители музея восковых фигур,
которые, застыв в парадном бесплодии,
ужасны, без сомнений, но все же – неплохи.

и мысли двух орудий друг о друге.

и утром хлеб с горячим кофе,
что обжигает твой язык, который все еще на месте.
три веточки герани за окном,
где первая пытается казаться красной,
вторая – розовой,
а третья - быть той, чем и являлась.

не удивительно, что женщина заплачет,
не удивительно, что мул,
откажется взбираться по холму.

вам приходилось в номере отеля, что в Детройте,
шарить в поисках сигареты?
еще один хороший день. или его фрагмент.

и как медсестры после смены,
выходят на пределе своих сил -
все восемь женщин с именами и местом завершения пути.
одни хотят какао и газету,
другие – горячую ванну,
кто-то хочет мужчину,
иные совсем отупели.
все сводится к тому - насколько ты еще хоть что-то.

своды и паломники,
фрукты и сточные канавы,
флора, бесформенность, упаковки сигаретной бумаги...

бывает, что и солнце порадует
в легких выхлопах урн.
и пролетают с законсервированным звуком боевые экспонаты.

но стоит отойти и пальцем провести по подоконнику,
увидишь грязь, а может, – целый мир.
и если ты таращился в окно,
возникнут дни когда старпером,
ты будешь что-то и ничто,
гоняя свой язык, в попытке осознать,
что все не понарошку.

некоторые относятся к этому с достоинством,
другие – расплескиваются. 


Charles Bukowski
SOMETHING FOR THE TOUTS, THE NUNS, THE GROCERY CLERKS AND YOU

we have everything and we have nothing
and some men do it in churches
and some men do it by tearing butterflies
in half
and some men do it in Palm Springs
laying it into butterblondes
with Cadillac souls
Cadillacs and butterflies
nothing and everything,
the face melting down to the last puff
in a cellar in Corpus Christi.
there's something for the touts, the nuns,
the grocery clerks and you . . .
something at 8 a.m., something in the library
something in the river,
everything and nothing.
in the slaughterhouse it comes running along
the ceiling on a hook, and you swing it --
one
two
three
and then you've got it, $200 worth of dead
meat, its bones against your bones
something and nothing.
it's always early enough to die and
it's always too late,
and the drill of blood in the basin white
it tells you nothing at all
and the gravediggers playing poker over
5 a.m. coffee, waiting for the grass
to dismiss the frost . . .
they tell you nothing at all.

we have everything and we have nothing --
days with glass edges and the impossible stink
of river moss -- worse than shit;
checkerboard days of moves and countermoves,
fagged interest, with as much sense in defeat as
in victory; slow days like mules
humping it slagged and sullen and sun-glazed
up a road where a madman sits waiting among
bluejays and wrens netted in and sucked a flakey
grey.
good days too of wine and shouting, fights
in alleys, fat legs of women striving around
your bowels buried in moans,
the signs in bullrings like diamonds hollering
Mother Capri, violets coming out of the ground
telling you to forget the dead armies and the loves
that robbed you.
days when children say funny and brilliant things
like savages trying to send you a message through
their bodies while their bodies are still
alive enough to transmit and feel and run up
and down without locks and paychecks and
ideals and possessions and beetle-like
opinions.
days when you can cry all day long in
a green room with the door locked, days
when you can laugh at the breadman
because his legs are too long, days
of looking at hedges . . .

and nothing, and nothing, the days of
the bosses, yellow men
with bad breath and big feet, men
who look like frogs, hyenas, men who walk
as if melody had never been invented, men
who think it is intelligent to hire and fire and
profit, men with expensive wives they possess
like 60 acres of ground to be drilled
or shown-off or to be walled away from
the incompetent, men who'd kill you
because they're crazy and justify it because
it's the law, men who stand in front of
windows 30 feet wide and see nothing,
men with luxury yachts who can sail around
the world and yet never get out of their vest
pockets, men like snails, men like eels, men
like slugs, and not as good . . .
and nothing, getting your last paycheck
at a harbor, at a factory, at a hospital, at an
aircraft plant, at a penny arcade, at a
barbershop, at a job you didn't want
anyway.
income tax, sickness, servility, broken
arms, broken heads -- all the stuffing
come out like an old pillow.

we have everything and we have nothing.
some do it well enough for a while and
then give way. fame gets them or disgust
or age or lack of proper diet or ink
across the eyes or children in college
or new cars or broken backs while skiing
in Switzerland or new politics or new wives
or just natural change and decay --
the man you knew yesterday hooking
for ten rounds or drinking for three days and
three nights by the Sawtooth mountains now
just something under a sheet or a cross
or a stone or under an easy delusion,
or packing a bible or a golf bag or a
briefcase: how they go, how they go! -- all
the ones you thought would never go.

days like this. like your day today.
maybe the rain on the window trying to
get through to you. what do you see today?
what is it? where are you? the best
days are sometimes the first, sometimes
the middle and even sometimes the last.
the vacant lots are not bad, churches in
Europe on postcards are not bad. people in
wax museums frozen into their best sterility
are not bad, horrible but not bad. the
cannon, think of the cannon, and toast for
breakfast the coffee hot enough you
know your tongue is still there, three
geraniums outside a window, trying to be
red and trying to be pink and trying to be
geraniums, no wonder sometimes the women
cry, no wonder the mules don't want
to go up the hill. are you in a hotel room
in Detroit looking for a cigarette? one more
good day. a little bit of it. and as
the nurses come out of the building after
their shift, having had enough, eight nurses
with different names and different places
to go -- walking across the lawn, some of them
want cocoa and a paper, some of them want a
hot bath, some of them want a man, some
of them are hardly thinking at all. enough
and not enough. arcs and pilgrims, oranges
gutters, ferns, antibodies, boxes of
tissue paper.

in the most decent sometimes sun
there is the softsmoke feeling from urns
and the canned sound of old battleplanes
and if you go inside and run your finger
along the window ledge you'll find
dirt, maybe even earth.
and if you look out the window
there will be the day, and as you
get older you'll keep looking
keep looking
sucking your tongue in a little
ah ah no no maybe

some do it naturally
some obscenely
everywhere.