Сварганили наспех

Строили метро мы быстро. Строили и строили:
Кому-то радостно, а кому — насрать.
Над Нижегородской так лихо пристроили
кольцо, чтоб по воздуху птицей летать.

Сварганили наспех, прогрессом умывшись,
Сдавали под ключ, принимали на глаз.
И всяк улыбался, в отчетах расплывшись:
Мол, мы и не эдакое — в самый раз!

Две пятилетки минуло. Но странность:
Не тех пятилеток, что плавили сталь,
А тех, где успеть бы, урвать бы, достать бы,
Где время — валюта, а совесть — вуаль.

И лопнули вдруг пилоны, опоры,
Не выдержав веса ни рельс, ни рублей.
Стоит Нижегородская, вскинувши взоры
К тем самым вершинам, что всех голубей.

Закрыта на год. Рассмешили вы, право,
Народ-то усталый, привыкший ко всему:
То крепили сваркой, то клёпали сплавы,
Удешевлять — это по нашему уму.

Талант не сладкий — в цене экономить,
Чтоб сдать поскорее, чтоб премию взять.
А там хоть трава, хоть вода, хоть потопить
платформу, что учится с небом летать.

И кто-то в конторе чертил, елозил циркулем,
Принявши вагон за абстрактный горизонт.
Мол, выдержит сталь, не прорвётся и пулями
её не пронять... Но трещина — фронт.

И капля воды, что просочится сквозь шпалы,
Разъест потихоньку и шов, и ГОСТ.
Стоят поезда. Равнодушно и вяло
стыки обнажают свой ржавый погост.

А мы всё бежим. Над землёй и под землю,
Хватаясь за поручни, тычась в турник.
И эту историю, верьте, не дремля,
Забудем, как только откроют вторник.

Но где-то там, в толще бетонного гула,
Живёт червем память: «Нельзя наавось».
И лопнула, лопнула, лопнула, лопнула
Та, что надёжной казалась, опора. Врозь

рассыпался миф о великой и скорой,
о нашей особой, стальной быстроте.
И год простоит Нижегородская хворой,
пока в чьём-то сердце, прилипнув к листу,
как пластырь на рану, не вспыхнет иная,
надёжная, чистая, та, что без дыр,
Великая Стройка, где, строя и зная,
не спросят: «А кто тут подписывал мир?»

А спросят: «Кто пробу бетона проверил?
Кто сварку держал? Кто считал перегруз?»
Но голос тот тонок, как струнка, потерян
в раскатах «Прогресс!», в истерике блуз

начальниц от стройки. И дождик всё тот же —
московский, косой, хлоридный, как слеза,
течёт по платформе, где нет прохожих,
где в лужах, как в зеркале, встали глаза

усталого города. И на заклёпках,
на сварке, что лопнула, держится суть:
мы строим, мы мерим, мы тычемся в копоть,
но кто-то забыл под стаканом глотнуть

за тех, кто считал. А опоры всё ниже
кренятся к югу, к вокзалам, к земле.
И метрополитен наш — белый, как лыжи
по свежей пороше, — скользит по золе

несбывшихся планов. А планы копились,
и рухнули разом, как этот пролёт.
И в том, что мы строим, и в том, что разбилось,
один лишь циничный, спокойный расчёт,

что, может, не рухнет. А если и лопнет —
закроют, починят, откроют опять.
И снова, как прежде, состав вдруг протопит
пустые платформы... Нам не привыкать.