Соловей. Глава IV

(Парафраз одноимённой сказки Андерсена Г.Х.)

Глава IV.

Вот так на шёлковой подушке,
В опочивальне, близ ушей
Правителя, певец заморский
И поселился, чтоб своей

Блистающей в ночи натурой
Сон государю навевать,
И пеньем чудным слух и душу
При пробуждении ублажать…

Так год прошёл. И Император,
И двор его, и весь народ
Успели выучить до нОтки
Всю песню Соловья.
                Но вот,

Однажды, что-то зашипЕло
Внутри железного певца,
Колёсики остановились
И смолкло пение.
                ГонцА

За лекарем тотчас послали,
Что мог от хвОрей всех лечить,
Чтоб чудо птицу к жизни прежней
Лекарствами смог оживить.

Но лекарь не лечил пернАтых,
Людей лишь только врачевАл.
Тогда часовщика призвАли.
Тот сразу птицу разобрал

На чАсти, винтики все смазал,
Колёсики все подкрутИл,
И заводить порЕже птицу
Для пенья только попросил.

ЗубцЫ истёрлись шестерёнок,
А новых нет.
                В раздумье двор,
И Государь повелевает
Своим указом: «С этих пор

Певца придворного один раз
В год ненадолго заводить.
Народу, чтоб не волновался
Впустую, надо объявить,

Что соловей счас отдыхает
От долгих праведных трудОв,
Китай как прежде процветает,
А Император жив-здоров!»


Прошло пять лет и Повелитель
Всей Поднебесной заболел,
Лежал в своём роскошном лОже
Ни жив ни мёртв, весь поседел.

Народ на улице толпИлся,
Переживая, как дела?
Ах, как бы Смерть своей косОю
Его к себе не прибралА.

В дворцОвых зАлах, коридорах
Ковры разОстланы, чтоб шум
Шагов чужих не потревожил
Его ушей.
                А он угрЮм

И молчалИв лежал на лОже,
Едва дышА. Казалось, что
Рукой костлявой горло сжала
Смерть, отбирая жизнь его.

А Императора корону
На череп взгромоздила свой,
Одной рукой сжимая саблю
И знамя, обхватив, другой.

Мерещились повсюду рОжи.
Как видно, были то делА,
Им сотворённые, сплошь злые…
Он понял: жизнь к концу пришла.

И стало страшно. Пот холодный
Лоб Императора покрЫл.
Он закричал своим придворным:
«Хочу я музыку, нет сил

Мне слышать голосА чудовищ,
Их рОжи видеть.
                Соловья
Скорей для пенья пробудИте,
Лишь в нём спасенье для меня!

Пой мне, солОвушка, тебя я
Великой чЕстью одарИл…
Ведь я же собственной рукою
Туфлёй златОю наградил!

Тебе позволил в своей спальне
У лОжа мирно почивАть!»
В ответ лишь мерзкий гулкий скрежет.
Смерть принялАся хохотать,

ГлядЯ глазницами пустыми
На Повелителя.
                И вдруг,
Вдруг за окном раздАлось пенье.
О, как был чист и нЕжен звук.

То Соловей живой из рощи,
Узнав, что Император слёг,
НемЕдля прилетел утЕшить
Его, хотя путь был далёк.

Сидел на ветке, пел так звонко,
Что страшных призраков толпа
Бледнела, дымкой испаряясь,
ВопЯ лишь злобно и шипЯ…

Смерть отступила и туманом
Холодным утеклА в окно.
Так пеньем Соловья здоровье
Немедленно возвращено.

И Император оживИлся,
ПоднЯлся с лОжа. Его кровь
Быстрей по венам побежала,
А сердце застучАло вновь.

«Спасибо, маленькая птичка!
Когда-то я прогнал тебя,
Теперь же ты своею песней
Смерть отогнАла от меня!

Чем наградить тебя за это?»
«Меня ты наградил с лихвОй.
Я видел слёзы и улыбку
Твою. Они навЕк со мной!

Тепло твоей души, сиянье,
Что так исхОдит от лица,
Вот драгоценная награда,
Восторг и счастье для певца!»

Он вновь запел и Император
Заснул здоровым, крепким сном
И, разгоняя тучи, солнце
Светило снова за окном.

А пробудившись, Повелитель
Сказал: «Останься, будешь сам
Ты петь тогда, когда захочешь.
Клянусь, игрушку я продАм

Иль разобью».
                «Нет, нет, не надо! –
Ему ответил Соловей, –
Она служила верой-правдой.
Что ж до меня, то мне роднЕй

Мой лес, мой дуб, мой мир зелёный,
Простор небЕс и ширь полей.
Коль хочешь, навещать я буду
Тебя, чтоб песнею своей

Поведать, как дела в империи,
О чём поёт рыбак, когда
С усильем тянет полный нЕвод,
Куда торговые судА

Плывут, гружёные товаром,
Не притаился ль где-то враг?
Но не лишай меня свободы.
Других не нАдобно мне благ».

Он улетел, а Император
Улыбкой птицу проводИл.
Китаем правил справедливо.
Народ за то его любил!