Цимцум. День шестой. Иезавель

Narrator Voce:

Устало переходит трагик вброд
Поток кощунств и паводок весенний.
Что умирание предшествует забвенью
Он знает наизусть и наперёд,
Как своих чёток бусины и звенья.

Придирчив, безаншлажен он и глух
К вопящим у повапленного гроба,
Он – выходец из собственной утробы,
Он кровью залит, начиная с рук,
Но кровью – помни – бесподобной пробы.

Любовь есть добродетель – затверди, –
Нарцисс глядится в заводь Геликона;
Он рассуждает, глядя вниз с балкона:
Тем самолюбие выносит свой вердикт,
Кто образ свой скопировал с иконы.

Разработчик:

Почтенная, куда свой держишь путь?
Хоть траур на челе молчит о многом;
коль выбрала опасную тропу,
какие в путь тебя отправили тревоги?

Иезавель:

Старик, ты любопытен по годам,
шатаешься с изжогою зануды.
О "М" и "Ж" однажды снял Годар
дурацкий фильм и твой вопрос оттуда.

Мне кажется, что ты наверняка
не слышал обо мне, ни о Годаре.
Ты всё-таки прости за "старика":
ничто на свете не проходит даром.

Я – вектор вдохновения творцов,
царей лишают сна мои капризы,
в поход погонит армии лицо,
и кровью обагрится меч за признак

приязни, на которую скупа.
О, многие бы жизни отдавали
за то, чтобы упасть к моим стопам,
уклончивый мой взгляд из-под вуали.

Лишь за кивок червонному вальту
как пазлы рассыпались покерфейсы.
Слепец влюблённый вытянет культю 
нарвать в надежде божьих эдельвейсов.

Разработчик:

Поверь, я как никто тебя пойму,
Ведь женщина – моё второе имя.
Допустим, красота равна уму...
Вопрос к тебе вот этого помимо:

полоний кто открыл?

Иезавель:

                Мари Кюри!

Разработчик:

"Долой оружие!" за авторством

Иезавель:

                фон Зутнер!
Послушай-ка сюда, авантюрист,
чего ты хочешь – говори по сути!

Разработчик:

Есть красота, но есть и красота
как средство, не оправданное целью.
Она словоохотлива, пуста,
как на Джоконду лепящийся ценник.

Есть девы красота среди скалис–
тых отмелей; игрива, как наяда.
Её целует вольнодумный бриз
куда она своим укажет взглядом.

Есть в нимбе материнской красоты
Плывёт, как сон, безмолвна, волоока,
сжимает благодарные персты,
иначе – отцветает раньше срока.

И третья есть – защитница и мать –
дочь Весты, справедлива, безмятежна.
С судьбой она справляется сама,
меня на тракте байками не тешит.

Иезавель:

А старость? Про такую ты слыхал?
Ответь-ка мне, философ мизогинный,
когда из нас посыплется труха,
какие для трухи предложишь гимны?

А всех, кто пресмыкается пред ней,
пуская благодарственные визги, –
она, изволь, тех держит за свиней
и их благодарит, изволь, по-свински.

Разработчик:

Смысл старости – для выдоха добыть
(не предъявляю доказательств явных)
обычный вдох. Без "если" да "кабы",
иль испустившим дух тебя объявят.

Иезавель:

Ты утомил меня, Тиресий-змеелов,
ведь красота всегда в глазах смотрящих.
Иной Писания не видел богослов,
в темнице душегуб молился чаще.

Разработчик:

Красу не ценит время, хоть она
Как амфора изысканна да статна:
Раб видит в ней безделицу сполна,
Горшок цветочный видит император.

Иезавель:

Рут Эллис, милый, – тоже красота,
чем Жанна д'Aрк тебе не по нутру, а?
Мой шевалье, ты, кажется, устал,
в твои года так жарко спорить трудно.

Когда-то во дворце, представь, жила:
кортежи фрейлин, камердинер, евнух,
халиф влюбленный, словом, машаллах...
Пока Гинном не сделался Геенной.

Поверь мне, друг мой, этот город пал,
и чёрт-те что стекало по корсетам,
когда плебей влетел на венский бал!
Меха украли, смолкли флажолеты;

коллекция сислеев и сёра,
и весь Пелевин в твердом переплёте
отправятся в музей или сарай –
к таксидермистам устаревшей плоти.

Что думаешь, куда же Бог смотрел?
К нам смерть пришла, ответь мне, для того ли –
увидеть мой прекрасный самострел,
как грация нон грата аллегорий?

Разработчик:

О женщина, ты стольких храбрецов
на смерть отправила с изяществом и шиком,
что веймарский усач и пустослов
признал тебя божественной ошибкой.