46

Его любовь была настолько убогая, что он не мог даже правильно помолиться. Он не знал о чем именно ему надо просить высшие силы. И он просил о том, что мог бы вполне осуществить и сам. Или же он просил о том, что вообще в действительности нисколько его не касалось. Или же он просил просто взять ему что-то и дать. Он не знал как заглянуть в глубину своей души и увидеть там о чем же и вправду ему надо просить. Он никак не мог рассмотреть эти потемки. Они ускользали от него и на взгляд и на ощупь. Они все время предлагали вместо себя какие-то варианты, казавшиеся более-менее подходящими. Он хватался за любой вариант, ощущая, что нужно же все-таки о чем-то просить и просить срочно, хватался и пытался вдохнуть в него всю силу своей страсти. Но небеса молчали, равнодушно взирая на предлагаемый им обман.
Тогда он наивно считал, что сама его страсть все же не есть обман. Но небеса молчали, и продолжали молчать, видимо они вовсе не считали так. Видимо они не могли признать его страсть страстью.

И тогда он перестал молиться, потому что лишился сил. И сам его упадок был той же самой нехваткой, которая ощущалась и в начале. Ничего не изменилось. Только нарастало глухое отчаяние. И накапливались бессильная злость к богам. Не было Эроса-посредника. Не было духа-заступника. Бесконечная пропасть между богами и людьми зияла своею зловещей пастью. Его действия в таком положении были действиями клоуна. Но ему не хотелось быть марионеткой, кривляющейся в руках судьбы.
Но он не находил верных слов, они никак к нему не приходили. Словно источник иссяк внутри него и река обмелела. Высшая сила слова уже отсутствовала, низшая сила картинок ещё колебалась в дрожании. И если бы можно было помолиться картинками, он бы помолился. Но картины не пробивали небес.

Ещё оставались какие-то внутренние толчки, почти не произвольные судороги, само тело куда-то его подталкивало - туда, куда не позволяла ему идти быть может его голова, быть может его душа, быть может его воля.
Он был одинок бессильным одиночеством. Он кричал тихо немым криком. Он воплощал в себе судьбу многих и многих, и многих безгласных, колеблющихся на пределе отчаяния и робкой надежды. Такой себе Я, не решающийся сказать себе Я. Он хотел обрести  внутреннюю форму. Но даже змея знает как линять, а он не знал. И как он попал сюда, в такое состояние, он в точности не знал - все свершилось как-будто бы без него. И это вот и пугало. Ему хотелось вернуться туда, где был потерян его источник и где начинался его свет. Ему хотелось очиститься, освободиться, или переродиться, или впервые родиться? Он не знал.

Ему хотелось хотеть, но он не мог хотеть. Казалось, что все в мире полностью застыло от его неправильных поступков, несуразных желаний, подавленной гордыни и былого беспечного существования. Очевидно, что он держал суд на Божьем суде и весы его колебались от малейшего дуновения.