Стихи 20-х - 30-х годов. Павел Панченко

     ПЕСНЯ О НАГАНЕ

          Памяти отца-коммунара
        (Михаила Яковлевича Трюха)

               

И вот не кружит
Боевая пурга
По нашему
Вешнему краю..
И мирные годы
Взошли на курган,
Где кости отца
Догорают.

И вот на столе
Предо мною лежат
Стихи и наган,
По соседству.
И снова кричу я:
- О, как я богат
С тобой,
Боевое наследство!

И это стальное
Наследство отца,
Как память о нём
Дорогую,
Как лучшего друга
Поэта-бойца,
Для будущих битв
Берегу я.

В ночной тишине
И в шумихе дневной,
В минуты раздумий унылых
Я вижу Кавказ
И встаёт предо мной
Отца молодая могила.

И кажется шепчет
Печальный курган:
- Для сына
Боролся и жил он..
И бодрость во мне -
Огневая пурга
Гудит
И гуляет по жилам.

И кажется шепчет
Суровый курган:
- Грядущее жди
И приветствуй! -
И я берегу
И лелею наган,
Отца боевое наследство!

1928 г.



         САД

Встанешь утром
Радостным и ранним,
Для борьбы,
Для песен,
Для забот -
И поймёшь, что ты
Таким желанным
Пришагал сегодня
На завод...
Милый друг!
Ты слышишь
Этот грохот,
Видишь этой
Копоти налёт?
Это - большевистская эпоха
Песню созидания поёт.
Тополями
Встали эти трубы,
Как оранжереи -
Корпуса...
Ты придёшь сюда -
И ты полюбишь
Этот стройный,
Этот знойный
Сад.
Полыханье пышное
Раскинув,
Опытной
Взлелеяны рукой,
Горны - маки,
Горны - георгины
Облетают терпкою пыльцой.
Станешь ты,
Задумчивый садовник,
Каждое растение
Беречь,
Станешь -
И послушаешь любовно сада
Восхитительную речь...
Развернувши
Яростные горла,
Соловьиный
Выстроился ряд;
Это пневматические свёрла
Для заклёпок
Гнёзда мастерят,
Ручники,
Что ядра дождевые,
Грохают,
Поют на все лады;
Это - зреют шхуны наливные -
Звонкие
Ядрёные плоды...
Милый друг!
Ты слышишь
Этот грохот,
Видишь этой
Копоти налёт?
Это - большевистская эпоха
Песню созидания поёт.

1928 год.

 

    СЛОВО СКРИПАЧУ АНДРО

И рокот,
И говор,
И дрожь...
Я так ни за что не сумею!
Твоя чародейка, Андро,
Весны и грачей
Горячее.

И так хорошо!
На бугре -
Трава... и ребята... и звёзды...
А струны кипят -
И согрет
И, кажется, слушает
Воздух.

Уверенно ходит смычок
Тропинкой безвыходно-скользкой -
Пьянит
И пленит,
И влечет,
Ведомый рукой
Комсомольской.

И это -
Не сказка, не сон,
Не времени злая ошибка:
С моею страной
В унисон
Бушует сердечная скрипка!

Да! Это не сказка, не сон!
Оставив завод и ячейку,
Свой отдых к тебе мы несём,
Встревоженная чародейка!

Звенит комсомолец Андро
Весны и грачей горячее...
И рокот,
И говор,
И дрожь...
Я так ни за что не сумею!

1928 год.



       ОТВЕТ ДОПРИЗЫВНИКА

Веселая окраина,
Малиновый закат!
Нет, вовсе не случайно
Я нынче так богат:
За песни, труд и отдых,
За ласки и простор -
Бойцы бросали годы,
Как ветви, на костёр.

С отчизною ликуя,
Мой краснозвездный брат,
Ты песню боевую
Послушать был бы рад.
Но в этот вечер зимний,
Разубранный пургой,
Я - только допризывник,
Безусый, молодой.

И пулей сожаленья
Пробита жизнь моя:
Иное поколенье
Прославлено в боях.
Я пел бы интересней,
Да в битвах не бывал...
Послушай лучше песни
Бывалых запевал.

Торжественная память
Наполнится борьбой,
И племя, будто пламя,
Пройдёт перед тобой.
Оно бросало годы,
Как ветви на костёр,
За наш весёлый отдых
И песни и простор.
Звенящая окраина,
Малиновый закат!
Нет, вовсе не случайно
Я нынче так богат.

1928 год






СТИХИ О САМОМ ЮНОМ В МИРЕ КАПИТАНЕ

Беда ли в том,
Что нету корабля,
Что нет морей,
Хотя бы мельком-мельком...
Четыре с половиною рубля —
И в дальний рейс
Уходит корабелька.

И самый юный в мире
Капитан,
Как старый волк,
Свои высоты занял, —
И каждый миг
Настигнут по пятам
Воистину звериным
Приказаньем.

Условные азовские азы...
Ты день-денской
На волнах проваландай, —
И все-таки не  стихнет
Над командой
Стихией продиктованный
Язык!

Язык морей...
И кто бы разобрал,
Сплошное А,
Начало и конец твой?
А (р) а (вия)...
А (в) а (рия)...
А (вр) а (л).

Скупой язык
И радостей и бедствий.. .
Представится:
Внезапно пронеслось
Пятьсот смерчей,
Заведомо бесовских,-
И мнимое
Безвыходное  SOS,
Как за канат,
Хватается за соску.

И бедствие забыто…
И уже:
Руками,
Обращенными к просторам,
Он требует
Немедленного шторма
(Стихийникам
такое по душе!).

И в дальний рейс
Уходит капитан.
Улыбка – что маяк:
Все мельком-мельком-мельком…

Ты – с тишиною – в сумерки, -
И там
(Где простыня, как тент!),
Усталая, уснула
Корабелька…

О матери,
О чащах матерых
Сияешь ли, .
О, зверь мой не повторный?..

А вдалеке –
Над вахтенной(и штормом!) –
Тоскующий
Склонился материк…

1929 год.


 

          У МОРЯ

Я не бывал
У походных костров
И я не певал
Героических строф.

У мирного моря
Я нынче брожу
Пою - и простором
Своим дорожу.

Ах, чем же ты вызван
И чем ты богат,
Лирический вызвон -
Задумчивый лад!

Кипящие струны -
Чумазые дни.
О, песенник юный,
Откуда они?

Ты видишь:
На лоне
Зеленой земли
Спокойные кони
Пасутся вдали:

Ты слышишь:
Весёлый
Гремит соловей
И тонкие пчёлы -
Пронзительней флейт.

Туда, на полянку
Спеши поскорей,
Девчонку-смуглянку
Найди поскорей

Сердечная одурь
Притихнувших лет,
Тебе и заводу
Обязан поэт!..

У мирного моря
Я нынче брожу
И звонким простором
Своим дорожу.
Но если
Стреноженный,
Вздыбится вечер,
Но если встревоженно
Вскинутся плечи, -
Я девушке тихое
Слово скажу
И яростью песню
Свою заряжу -
В руке заклокочет
Стальной соловей,
И пули зальются
Пронзительней флейт.

1929 год



        В.В.МАЯКОВСКОМУ

Сердце поэта упало навзничь,
И захлебнулась песня.
Ваше слово,
Товарищ маузер,
Сказано неуместно!
Только подумать...
Всё выше пламя,
Пламя стены Кремлёвской,
Пламя стены,
У которой плавил
Песни свои
Маяковский.
Только подумать...
Гудят комбайны...
Дым над страною, искры...
И -
Донесло до степных окраин
Не голос его,
А выстрел.
Что же, страна!
Молодыми славься,
Чьей силе под блузой
Тесно...
И ваше слово,
Товарищ маузер,
Сказано... неуместно!
Сердце завода не знает пауз,
Бьётся
В победной
Сшибке...
Ваше слово,
Товарищ маузер,
Сказано... по ошибке!

1930 год.



       БОЛЬШОЙ РЕЙД

Ну, что ж? Проверим песню на волне,
А там не сдрейфим и на полном шторме!
Пыхти ко дну, пыхти, плавучий док,
Раздайся, расступись, раздвинься, море!
У каменного шторма волнореза.
Ломая лукоморье, за маяк
Просторно выплывает наша песня.
Вот за кормой - большой одесский рейд.
Здесь прямо из гребней взмывают чайки
И тут же разбиваются... И вновь
Выпархивают,исчезают. Вот он -
Поистине Большой Одесский рейд!
Взволнованная, вспененная память:
Здесь побратим "Авроры" - "Ростислав",
Подняв над миром кормовую башню,
Перекидною ненавистью бьёт
По зимним куреням желтоблакитным...
Здесь Матюшенко вновь живёт в Марти,
И "Мирабо" впервые и взаправду
Пылает красноречием.., вот здесь
Стояла та безвыходная баржа,
Где задыхался Ласточкин... Вот здесь
Он задохнулся за день-два до шторма...
О, воздух буревестничий! Куда
Как сладок ты, солёный, синий, вольный.
Не разодрать бы сетку и ребро!
Как рявкают кругом грудные клетки!
Летают кранцы, швабры. Бьёт вода
По щиколкам, Аврал, кряхтя, вздувает,
Заостривает локти. Тут и там
Сигает - воздух прослоенный пеной,
Или тельняга?.. Водяной завод
Крутит-вертит трансмиссия дельфинов.
Моряна раскомаривает. Снасть
Насвистывает на голос. Я тоже
Почти кричу... Я слышу пестрый крик
В крови, в кости.., Ещё не оперенный
Он голосит - он дует сквозняком
Под ложечку... Живёт... Стучится потом
Студеным по хребту... Он сам собой
Раздраивает зубы... Где-то в тучах
Я слышу буревестника. Да, да,
Я слышу буревестника. Я слышу
Крылатый крик... Он мой! Высокий! Мой!
Ширяй, маши! - Сигнальщик тоже машет
Флажками, этой азбукой морей.
Стоит и машет - крыльями! - сигнальщик.
А вдруг взлетит? И я кричу, кричу:
- А ну-ка подсоби, браток!.. Не слышит...
Стоит и машет... Я кричу, кричу...
Но тут как тут - замасленная роба:
Подручный слесаря, подручный глухаря,
Подручные республики, мы тащим
Неистовый швартов. Мигнул конец.
Одесса - порт протягивает сходни,
Что дружную ладонь... Мы сам-третей
Стоим у элеватора. Высокий
Сигнальщик забирает нас в охапку,
В два облака, и просто говорит:
- Не судно - песня! Да! - Ни капли моря
Не влезло в трюм...
В машинном - как по маслу.
Вот это испытание, братки!..
А над Слободкой, яркая до жмурок,
Сжигая нас и зажигая волны,
Швартуется заря... Я говорю...
А может быть не я, а слесареныш:
- Мы проверяли песню наших рук -
Вот так бы ладить песни наших глоток:
Суда - что песни. Песни - что суда.
Я слушаю безмолвье побратимов.
И только волны бьются, как сердца.
И только песня подступает к горлу.
И только дружба озирает мир.
И только взгляд, наполнившись, расскажет,
Как полыхает яростным огнём
Родное совторгфлотское лазорье,
Как проступает радостно на нём
Грядущего взволнованное море!

             
1933 год.

НАШИ ПЯТИЛЕТКИ - НАШИ ФОРТЫ

( В соавторстве с Александром Шпиртом)

Снова тугие брови,
Словно курки;
В дали,
В море,
Что в море крови, -
Хищные корабли.

   Только шумит широко
   Белая водоверть -
   Запад идёт к Востоку,
   Спрятав по трюмам
   Смерть.

Только пока в Женеве
Докладывает Литтон,
Бомбардировщик в небе
Прячет
Десятки тонн
Бедствий...

   Над миром, брызнув
   Грохотом через грань,
   В пламя милитаризма
   Рухнул
   Шанхайгуань.

Только пока границы
Вздрагивают в ночи,
Стройка моя
Дымится,
Пламя гудит -
В печи...

   И, добывая уголь,
   Войнам наперерез,
   Вот он -
   Союз республик -
   С Кузнецком
   Наперевес!

Неутомимы руки!
И всё, что мы создаём,
Будущей мясорубке
Бросается
Напереём...

   Солнечные вагоны -
   Угольный разворот!
   Ударница обороны,
   Юность моя, вперёд!
   Никто пути пройденного
   У нас
   Не отберёт!..

Железных дорог ветки!
Домен сухие рты!
Грохают вагонетки,
Вздрагивают порты:
Наши пятилетки -
Наши форты!..

   Но снова тугие брови,
   Словно курки:
   Сквозь дым
   Лязгает мир, багровей
   Заката. Мы не хотим
   Ни пяди его,
   Но кровью
   Свой каждый кирпич отстоим.

За крейсером рвётся крейсер,
Взламывая моря...
Так будь же красноармейцем,
Песня моя:

"По над Союзом летят облака -
Грозен пропеллеров гул.
Слышишь, товарищи, издалека
Ветер ипритом дохнул.

   Помни о прошлых и новых боях,
   Юность моя -
   Песня моя!

Реки ворочай и руды дроби,
Будь, как всегда, на-чеку.
Всыпет по-прежнему наша Сибирь
Будущему Колчаку.

   Нет, не уступит родные края
   Юность моя-
   Песня моя!

Нет, никому, никогда не сдадим
И не вернёмся назад!
Пусть пятилеток строительный дым
Им проедает глаза.

   Выйдет, как прежде, грозою гремя,
   Юность моя -
   Песня моя!

Юность моя, планеристом летай,
Бронемашину веди,
Плавай как рыба, гранаты кидай,
Знак ГТО на груди!

   Вспенит поля и распашет моря
   Юность моя -
   Песня моя!

Если костры затрещат за Днестром,
Выйдем - под ливень свинца.
Выйдем - за нашим любимым вождём
В серой шинели бойца.

   Стройка Союза - зеница твоя,
   Юность моя -
   Песня моя!"

Защитный цех пятилетки,
Армия красная, - ты.
Грохают вагонетки,
Вздрагивают порты.
Наши пятилетки -
Наши форты.

1933 год.



         ТРИБУН

Киров! Сегодня, в часы печали,
Сердце и память полны тобой...
Призраки - это они стреляли
Мертвой рукой в затылок твой!

Это они...
Но, пройдя сквозь муку,
Снова ты прежнем огнём горишь.
Ты на трибуне. Ты поднял руку.
С нами и с будущим говоришь:

"С каждой минутою ты другая,
Родина солнечная моя.
Если б умел, по тебе шагая,
Песни повсюду слагал бы я.

Нынче - ты лётчиков обнимаешь,
Силой сыновней гордишься, мать.
Завтра - в других ты себя узнаешь.
Кто они?
Их бы и мне обнять!

Этот - по грунту в скафандре ходит
Тот - на пустыню ведёт леса.
Всюду в несметной твоей природе
Слышны товарищей голоса.

Братья! Товарищи! Я же с вами
Камни ломаю, железо гну.
Мне ли расстаться со стапелями?
Где - нибудь в будущем отдохну...

Виссарионович! Друг мой! Брат мой!
Мало ли мы громоздили дел?
Всю эту бурю тысячекратно
Я повторить бы, продлить хотел!

Дело со мною не расставалось,
Жизнь я, как песню, хотел сложить.
Родина, сколько мне оставалось
Догромоздить, долюбить, дожить!

И долюблю, доживу - я знаю!
Жизнь моя - в смерти врагов твоих!
Именем крови моей, родная,
Начисто испепели ты их!"

1934 год.



         МОЙ ТОВАРИЩ

Посвящение поэту Вадиму Стрельченко

Мы ходили с тобой по Москве,
А после в садиках безымянных
Ты сидел молчаливый в летящей листве,
Я собирал для детей каштаны.
Было столько меж нами тепла,
Словно знал я тебя когда-то...
Прямо над нами взошла, всплыла
Первая звёздочка стратостата.
Современники молча раскрыли рты,
Будто громкие песни:
Эта звёздочка никогда не исчезнет,
Никогда не оставит своей высоты
Над прошлым и будущим (я и ты
Сидели в раздвинутой синей бездне!)
Нет, не сидели - шли и росли,
Росли без оглядки, наперегонки.
И,словно мы якорь вдвоём,несли,
Гудели барабанные перепонки...
Рубахи сужались... Где-то у ног
Сновали-игрушечные-трамваи,автомобили...
Где-то - подспудные - города трубили...
Со всех морей и со всех дорог
Совсем как люди с другой планеты
Товарищи звали, о чем - то кричали,
Вдыхали воздух, нашей работой нагретый!
Но это было потом, а вначале
Хотелось петь... нет, хотелось пить
Самой горячей, кузнечной жаждой.
Мы же знали, как с яблоком поступить:
Подставили рты - и напился каждый.
Мы долго блуждали с тобой по Москве...
А после в посёлке, на Малых Кочках
(Вчера набухавших в цементных бочках!)
Ты раскачивал мальчиков на носке,
Качал на качелях - моих сынов
(Шумите, шумите, мои каштаны!)
Выпил чаю - и был таков...
Огромный как дерево. Неустанный,
Руку пожал, а она - как треснет!
Такими руками делают всё:
Дома пароходы, неподкупные песни.
Мосты и зубчатое колесо...
Собрался и двинулся. Всё как надо:
Мнимо бегущих столбов ряд;
Мой товарищ с первого взгляда
Вбирает республику в свой взгляд...
Утрами, засучивая рукава,
Идёт он и думает на ходу:
"Высоко над миром стоит Москва;
Шаги раздаются..."
Да, это я иду...

1934 год.



            В КРЕМЛЕ

Ильич! под тяжеленное бревно
Он встал со всеми, как заправский плотник
Тараном против мглы пошло оно,
И двинулся в грядущее субботник.

И каждый ощутил в Кремле работник:
Он с Лениным напрягся заодно!
И столько силы было им дано,
Что этих матиц навали хоть сотни!

Он знал: промышленность - на костылях,
И часто с дисциплиной просто швах,
И собственник о личном благе бредит.

Но труд коммунистический уже
Будил у бывшего раба в душе
Титана, что рвался в пролом, к победе!



        У САДА

            Вере Юровской

Я помню четыре рассвета,
Четыре морозных зари,
В молчаньи простреленных веток
Как будто звучало: "Умри!"
Умри? Умереть на рассвете
Единственной жизни своей!
Как мало простора на свете,
Как много на свете смертей!
Упали - убитые - ветки.
Не так ли и ты упадёшь?
Уйми неуёмную дрожь,
Не выдай её контрразведке!
Не думай о смерти. Убей
И страх, и кричащую память!
Тебе ли не переупрямить
Вот этих? Смотри: воробей
О жизни хлопочет. Валежник
Не колет. А холод - как зной.
Ты только подумай: подснежник
Вот здесь улыбнётся весной.
Далеко ли наши? У сада
Пятнадцать товарищей - рядом,
Напротив - семнадцать врагов,
Колите! Глушите прикладом!
Но только б не слышать разряда,
Не видеть, как выскочит кровь!
А в теле, почти помертвелом,
Уже холодеет свинец.
Четвёртая пытка расстрелом!
А может, и вовсе конец?
И жить уж почти не хотелось,
И страх уж почти и не страх.
Но только наружная смелость
Держала тебя на ногах.
И стыдно от этой нестыдной,
Предсмертной своей наготы,
И жалко, до смерти обидно,
Что мига не дожила ты!
А всё, чем дышала заране,
Что было надежд и желаний,
К чему всею кровью рвалась, -
Над этой могилою ранней
Свершится! Но вот раздалась
Команда... В тебе - прогремело.
Ты падаешь - мёртвой? Живой?
Товарища мёртвое тело
Раскинулось рядом с тобой.
Мертва? Почему же лопаты
Звенят? А земля холодна?
Солдаты, постойте! Солдаты,
Убейте меня!.. Тишина.
Копают. И, кажется, чистят
Лопаты. Так что ж это? Жизнь?
Не комья, а прелые листья
Бросают. Любимая! Жизнь!
Уходят... Бедняцкая хата.
Девчата одели тебя.
Ты ищешь, ты кличешь солдата,
Что смерти не отдал себя.
И снова - в работу. И снова
Всей кровью ты рвёшься в бои,
Всей жизнью своей. И - ни слова!
А что же надежды твои?
Всё, чем ты жила и горела,
С лихвою смогли мы добыть!
Я помню четыре расстрела.
Но разве их можно забыть?

1935 год.




        АЛЕШЕ СУРКОВУ

Я запомнил день,
Быльем поросший, -
Лучше б не было такого дня:
Ты у стенки,
Друг ты мой хороший,
Стал и ждешь последнего огня...

Взять бы эту стенку,
Да обрушить
На поганый, целящийся глаз!
Выстрела и стоят наши души,
Если эта злоба
Улеглась...

1936 год.



           СЧАСТЬЕ

Нет, не подковой, поднятой с дороги,
Но радугой сияет наше счастье!
Оно в моих, твоих руках, товарищ,
В руках, наполненных горячей силой Работников социализма, в жестких,
Схвативших молот или серп ладонях.
Но если в солнечный ноябрьский вечер
Вот этого тридцать шестого года
Ты слушал речь вождя, родного сердцу Твоих отцов, сутулых от работы
В каких-нибудь демидовских литейных,
Твоих детей весёлых и поющих
На зависть птицам,  - если в этот вечер
Ты сам себя почувствовал мечтою
Отцов и внуков,  воплощенной в мудрых
Словах вождя, - тогда ты счастлив вдвое!
Но если в этот несказанный вечер -
Ты руку пожимал тому, чей голос,
Подобно радуге, вставал над миром,
Тогда ты трижды счастлив, мой товарищ!

1936 год.




ПЕСНЯ О ГИБЕЛИ ЧЕРНОМОРСКОЙ ЭСКАДРЫ

Эту песню волны черноморской,
Мой товарищ, в душе береги.
Черноморскую нашу эскадру
Окружали петлею враги.

Старый боцман на палубу вышел,
Он сказал морякам молодым:
- Трудно, трудно, друзья, расставаться
С кораблём, - словно с братом родным.

Восемь лет я в эскадре проплавал.
Как доплыл до родимой земли,
Неужели должны вы погибнуть,
Боевые мои корабли ?

Старый боцман склонился к винтовке,
И заплакал старик сгоряча.
Понапрасну Ильич не прикажет, -
Мы исполним приказ Ильича.

Моряки Черноморского флота,
Вы в последнюю бухту вошли:
Открывайте кингстоны, топите
Боевые свои корабли!

Старый боцман сбегает по трапу,
На ходу надевая бушлат:
- Если мы отомстить не успеем,
Наши внуки за нас отомстят!

Черноморские чайки стонали,
Словно чуяли бурю вдали.
Черноморские чайки видали,
Как пошли вы ко дну, корабли.

Так прощайте, родные, прощайте!
Мы исполнили с честью приказ.
Наше славное Черное море
Будет братской могилой для вас.

Будет помнить Цемесская бухта,
Будет помнить Дообский маяк,
Как стальные любимцы тонули,
Но не стали под вражеский флаг.

Старый боцман до внуков не дожил.
Штормовые сыны подросли
И подняли из братской могилы
Боевые свои корабли.

Снова, снова стальные любимцы
У крутых побережий плывут,
И про гордую гибель эскадры
Черноморские волны поют.


1936 год.




        МОЙ КАНДИДАТ
     (12 декабря 1937 года)

Лишь одно единственное слово - Сокровенное мое посланье!
Но запечатлеет вновь и снова
Это слово все мое дыханье!
Неизменное в любом наречьи,
В поговорке, в песне ли, в сказаньи, - Повтори его при всякой встрече -
И постигнешь тайну узнаванья:
Прозвучит - и друг поднимет гору,
В небеса поднимется, как птица,
Прозвучит - и, пригнанная впору
Маска на враге зашевелится.
Человеческой надежды имя,
Человеческое счастье, воля, -
Прошепчи его в Берлине, в Риме -
И друзья ответят из подполья!
Дед мой, проклиная супостатов,
Горевал о нем, его не зная,
Мой отец, листовки в трюме спрятав,
Пел о нем, у топок изнывая.
С ним он отбирал моря и реки,
С ним он призывал врагов к ответу, -
С песнею о солнце-человеке,
О делах его на всю планету.
Смолкну - и подхватят слово дети:
В нём Дыханье моего народа -
Дующий, не утихая, ветер
Октября семнадцатого года! -
Это слово - имя!
В нём - бессмертье!
Свой Совет Верховный выбирая,
(Вот оно, заветное, в конверте!)
Назовёт его страна родная.

1936 год.



   ЗА СТАЛИНА, ЗА ПАРТИЮ МОЮ

Осенний ветер, отнеси на юг
Серебряной берёзы медный лист!
Мать-Украина, я твой бандурист,
Азербайджан, я русский твой ашуг!
Акын Джамбул, язык у нас один -
Язык души - и значит я акын!
Я твой акын - ты слышишь, Казахстан?
Начнёт ли песню старый Сулейман, -
Уж сердце молодое вторит ей,
Орлом ширяя у родных вершин!
И Грузию, как благодарный сын,
Я обнимаю в лучшем из людей.
Народы! Братья нации моей!
Вы в нём сошлись, вы в нём слились в один
Могучий, торжествующий народ,
В одну страну! - И всё во мне поёт!
Я говорю: свободный мой народ,
Когда б не ты, не двадцать славных лет,
Кем был бы я, вступивши в этот год?
Прикован к тачке горестей и бед,
Я превращал бы свой горячий пот
В алмазы для наглеющих господ!
Банкир, заводчик, поп, городовой
Смеялись бы: "Покуда ты не прах, -
Отдай нам всё: и труд, и отдых твой!
Жену! Детей! А там - хоть волком вой!
А там, глядишь, браслеты на ногах,
А там - по тракту... за разрыв-травой!"
А там, быть может, молодость мою
Чахотка доконала бы совсем -
И в этот миг, когда я здесь пою,
Я был бы под землёю - глух и нем!
Но, гневный, ты в решительном бою
Запел: "Кто был ничем, тот станет всем!"
И не замолк! Ты вынес из огня
Оборвыша, ты кровью спас меня!
И голоса неведомых бойцов,
Погибших за меня, - в душе моей!
Из будущего наш победный зов
Услышали они из уст вождей -
И с грозной песней хлынули сюда,
Где стал свободным тот, кто был ничем!
И я - живу! Работаю! И ем!
И песней оглашаю города -
Мои! И молодость моя горда.

За Сталина, за партию мою
Я, не задумываясь, отдаю
Всю полноту сыновности своей -
Мильоны голосов, звучащих в ней!

1937 год.




НИКОЛАЮ ОСТРОВСКОМУ - ПАВЛУ КОРЧАГИНУ

               
Пашка! Корчагин! Ты что же,
родной,
Не перекинешься словом со мной,

Руку не стиснешь горячей своей -
Той, что клинком прославляла друзей?

Помнишь Котовского? Милый Павло,
Рано твое опустело седло!

Пан, что осколком в тебя угодил,
Снова гармату свою зарядил.

Режут фашисты заране е; -
Мать Украину, дыханье твое!

Дом свой заране возводят в степи.
Им домовину свою уступи!

Вслушайся в завтра - ты слышишь трубу:
Дальний горнист возвещает борьбу.

Гей, на лихого коня поутру!
Жизнь молодая, звени на ветру!

Павлик, не ты ли на этом коне
В голос кричишь, проносясь по стране?

"Эх, до чего же ты, ветер, хорош!
Ладную песню ты, ветер, поешь!

Вот, если гады не свалят в бою,
Я не такую еще запою!

Вылита будет из счастья она,
В ней прошумит золотая страна.

В ней прошумит молодая любовь
Неумирающих, верных сынов:

Пусть мы и слепли, сквозь бурю пройдя,
Все ж мы глядели глазами вождя".

Пашка! Вся жизнь твоя - песня о нем,
Что закалил нас бессмертным огнем.

Вот она - славой шумит над страной.
Дай же мне руку! Вставай же, родной!

1937 год.





      ШЁЛ СТАНИЦЕЮ КАЗАК


Шёл станицею казак,
шёл да песенку играл.
Встретил синие глаза -
балалайку потерял.

Бродит он вокруг двора:
- Где ты, где, моя игра?
- Ой, казак, я на лугу
вороного стерегу. -

- Ой, да где ж тот вороной?
- А за речкой-быстриной.
- Где ж та речка, дай ответ?
- Гуси выпили чуть свет.

- Где ж те гуси, что молчишь?
- Зоревать ушли в камыш.
- А камыш-то где, камыш?
- Девки сжали! Что шумишь?

- Девки? Где они сейчас?
- Замуж вышли все зараз.
- Замуж? Где же казаки?
- У Амура, у реки...

Стал казак среди двора,
глянул: вот она, игра.
Глянул снова, видит конь,
конь оседланный, огонь.

Сел казак на воронка.
Плачут синие глаза.
- Не видали ль казака?
- У Амура твой казак.

1937 год



       ПУШКИН И ПУЩИН

Так вот они, михайловские сосны!
Здесь на дороге, уходящей в гору,
Стоял изгнанник, заносимый снегом,
И с вами разговаривал. И долго
Шуршали вы, шептались меж собою,
Когда он возвращался в тихий домик,
Дарованный ему взамен Сибири.
Опальный домик! Что за голоса
Таят так много слышавшие стены!
Шуршите, сосны милые, шепчитесь -
Я буду третьим при заветной встрече,
При встрече заговорщика с поэтом:
- Что Дельвиг? Что Вильгельм?.. А говорят,
Фамилия моя, как призрак Павла
Плешивого пугает.
- Милый Саша,
Да ты не верь! Ты сам себя не знаешь.
Не знаешь, что тебя по всей России
За каждое твоё стихотворенье,
Как за бесценный дар, благодарят.
Мы только одного теперь и жаждем:
Конца изгнанью твоему! (А в мыслях:
Прости, родной! Но как тебе открыться -
Безудержному, буйному такому?)
И будет так: о чём ни говорили б -
О скуке, о тригорских ли соседях,
О превращеньи ли артиллериста
В надворного судью, - как луч сквозь тучу,
Она пробьётся, тайна, от которой
И плакать хочешь, и щекочешь друга,
И няню тормошишь, и не читаешь,
Кричишь стихи.
И вдруг понятней встречи
В Одессе, в Кишинёве, в Тульчане,
И разговоры в Каменке, - как будто
Ты это всё в одно мгновенье прожил,
Но прожил по-иному.
Где он, Пестель,
Кто без своей отчизны, как поэт -
Без языка родного?..
За стеною
Негромкая, как будто в дальнем поле,
Раздастся песня - и друзья заглянут
В светёлку няни: вот она, Россия,
Что воедино души их слила!
И будет пир! И будет Грибоедов
На все века клеймить тузов московских
Клеймом пословиц! (Браво, Грибоедов!)
Но "Горе от ума" Четьи-Минеей
Заменят: на дворе мелькнет  монах,
Божественный сподвижник Бенкендорфа.
И Пущин объяснит архимандриту:
- Тот Пущин - генерал, а я судья,
Товарищ Александра по лицею.
И спросит Александр ещё бутылку:
- За нашего судью, святой отец!
И станет пить монах за декабриста.
- За генерала Пущина, отец!
И выпьет святогорский настоятель
За русского Квирогу!
- За неё!
(Тут Александр на мамушку укажет)
И выпьет одураченный монах,
С крамольниками вкупе:
- За свободу!..
Крамольник Пущин, первый друг поэта,
Сквозь тысячи самодержавных вьюг,
Вы прорывались к ней, к моей свободе!
За всю Россию обнимая друга,
Ты вместе с ним глядел на эти сосны,
Вы оба говорили:
- Здравствуй, племя
Младое, незнакомое!
Я слышу
Родные голоса в приветном шуме
Шуршащих сосен. Вестницы поэта,
Шуршите! Я и в громе мастерской,
И в пограничном грохоте орудий,
Припав к земле родной,
Услышу вас!

1937 год.




       ОТЪЕЗД ПУЩИНА

Рванулись кони. За санями вслед:
- Прощай... прощай... И это - до могилы.
Опальный на крыльце стоит поэт:
- Прощай, прощай, души товарищ милый!

Свеча слезится у него в руке.
Да он и сам... Бежать вдогонку хочет.
А колокольчик друга вдалеке
На всю Россию над царём хохочет.

Смеётся дружба. Слышишь ли, злодей?
Она превыше твоего запрета.
Она дыханьем вольности согрета,
А ты, самовластитель, холодей!

Ещё к тебе твои щенки прижмутся,
Ещё о Пестеле узнаешь ты, -
Когда вольнолюбивые мечты
Возмездьем грозным обернутся,

Когда тебя, твоих детей разя,
Риэго наш поднимется сурово
И вместе с ним - из двух столиц друзья,
Из Каменки, Одессы, Кишинёва!

Ах, Пущин, Пущин, я же знал о ней,
Я сердцем чуял тайну дорогую...
И Пущин, пролетев версту-другую,
Всё так же видит друга из саней:

Всё так же мечется в ладони братской,
Не угасает огонёк свечи...
И дальше, дальше, с площади Сенатской,
Из крепости и в каторжной ночи

Он будет видеть милого поэта,
Неповторимый отблеск на щеке,
На дрогнувших губах слова привета,
И солнце, не свеча, в его руке!

1937 год.




       БЕССОННИЦА

Повешены... Не слёзы, не проклятья -
Тут месть нужна, несущая кинжал.
Рылеев! Пестель! Вам я руки жал,
И вы мне отвечали. Те пожатья

В моей душе! Рука моя горит.
Не ваше ли тепло в ней сохранилось?
Она же с той поры не изменилась,
Она о вечной мести говорит!

Она кричит, горячая рука,
О пятерых, навеки сердцу милых!
А за тюремною стеной река
О вольности шумит, не о могилах.

О будущем!.. Я вижу, вижу вас,
Народы-братья, сквозь века разлуки.
И в этот тёмный, беспощадный час
К далёким, к вам я простираю руки.

И вот поди: в карманах руки прячь.
Ходи, ходи, ходи - и думай, думай, думай!
А над твоею непреклонной думой
Расправил петлю царственный палач...

И сядет... И, забывшись, нарисует
Так пятерых, что к смерти вопиют.
Товарищи... и я бы мог, как тут...
Как Пестель! Как Рылеев!.. и задует

Слезящийся огарок. Но постель
Останется до утра непримятой.
На двор! И втиснет пятерню - в метель:
- Эй, Николай! Руби её, проклятый!

1937 год.




           ЧКАЛОВУ
            
Я никогда не виделся с тобой,
Мой старший брат, мой легкокрылый брат.
Но я всегда дышал твоей судьбой -
Стремительной, не знающей преград.

Молотобоец, кочегар, боец
И авиатор, да ещё какой!
С тобой взлетали тысячи сердец,
Живая песнь о доблести людской.

И внуки внуков наших воспоют
Тебя, кто их на подвиг окрылил,
Кто сделал подмосковным остров Удд,
Кто с воздуха Америку открыл.

Кто так держал в своих руках штурвал,
Что мнилось: их и смерть не оторвёт!
Кого как сына Сталин целовал,
Кого как сына выходил народ.

Ты так мечтал планету обогнуть -
Свою страну прославить вновь и вновь!
Твой солнечный, твой благодатный путь
Продолжат воля, смелость и любовь.

Твои мечты, как прежде в вышине,
В работе нашей, в песнях и в борьбе.
Нет, никогда ты не умрёшь в стране,
Где самый воздух - памятник тебе,
Валерий Чкалов!

1938 год.



      ПЕСНЯ БУДУЩИХ БОЁВ


Горнист протрубил на рассвете:
"В поход, комсомольской отряд!"
Великого Сталина дети
За счастье своё постоят!

В работе стояли мы рядом,
Склонялась над нами страна.
Цвети, наша родина, садом!
У нас ты, как сердце, одна.

Настала страда боевая,
Свистит над Амуром свинец.
На Дальний Восток уезжая,
С подругой прощался боец.

П р и п е в

Он бил самураев проклятых,
Он пел, задыхаясь в дыму,
И, в дело пуская гранаты,
Друзья подпевали ему:

П р и п е в

Однажды в разгаре атаки
Боец-комсомолец упал,
Но слышал он песню во мраке
И раненый только шептал:

П р и п е в

Томился боец в лазарете,
Что не был так долго  в бою:
И новых бойцов он заметил
И с ними подругу свою.

П р и п е в

И снова, винтовку сжимая,
Рванулся в атаку боец.
Лети, моя песня простая,
Звени  в миллионах сердец!

1938 год.




           ПЕСНЯ

Где же я тебя услышал , песня ?
В темном и рыбачьем шалаше ,
В светлых корпусах на Красной Пресне,
Или просто у себя в душе ?

Не тебя ли , всей Украине вторя ,
На сопилке мне сыграл чабан ?
Не тебя ли , всем врагам на горе,
Пел боец у озера Хасан ?

Не с тобой ли к своему забою
Шел Стаханов как - то ввечеру ?
Я не знаю , песня ... Но с тобою
Я живу, с тобою - и умру.

Ты спешишь к мадридцу , к барселонцу
Вестницей удачи в грозной мгле .
Песня , прозвeни ж по всей земле :
Жить бы вечно ! Подниматься к солнцу !
Побывать у Сталина в Кремле .

               
1938 год.




         ЧЕРНОМОРОЧКА

Вдоль Слободки девушка не спеша идёт,
А в платочке шёлковом целый сад несёт.
Белая акация, синяя сирень,
А в глазах у девушки черноморский день.

Просят дети малые, просят старики,
Ну, хотя бы веточку из её руки.
Слободская улица, да поймёшь ли ты,
Что у черноморочки руки заняты.

Слободская улица не поймёт никак,
На углу Минаевой ждёт её моряк,
Он быстрее ласточки прилетел сюда,
Будто бы случилася с девушкой беда.

Он к любимой девушке молча подошёл,
Уронила девушка и цветы, и шёлк.
Улица от веточек прямо без ума,
Моряку ж досталася девушка сама.




      РАЗГОВОР С ЧАПАЕВЫМ

Пришли к Чапаеву ребята.
- Товарищ дядя, Ване - пять,
А мне уже пошёл девятый,
Мы тоже будем воевать.
- А как зовут тебя?
- Серёжей!
- А не расплачетесь... в дыму?
- Ну, что же?
Раз так - так так! Приму, приму!..
"Бойцам" вручают две винтовки.
- А как стрелять-то?
- Ай-ай-ай!
А говорили: мы из ловких.
К себе, мол, дядя, принимай.
Что ж делать, братцы?..
Трудновато
Придется мне без вас - беда!
Но вы ещё малы, ребята,
Вот подрастёте, а тогда...
Тогда ко мне. А я: Серёжа!
Ванюша! Вы ли? Хороши!
Да только уж тогда, Серёжа,
Врагов не будет ни души!
Со всей земли прогоним взашей,
Прогоним бешеных собак!
Вся, вся планета будет нашей -
Советской! Петька, что? Не так?
Ступайте же расти, ребята.
Я постараюсь и за вас.
Ступайте...
И ушли два брата.
И выросли. И пробил час.
Стоял Серёжа на кордоне.
Стоял, берёг страну свою,
Винтовка стиснута в ладони:
- Эй, самурай, смотри - свалю!
Но сразу двадцать самураев
Напали вдруг на одного.
Стрелял Серёжа, как Чапаев!
Но пуля обожгла его:
Когда на помощь подоспели,
Он всё ещё хотел стрелять.
С последней каплей силы в теле
"Где брат?" - успел он прошептать
И умер.
И услышал Ваня
Такой родной далёкий зов.
И на границу вышел Ваня
И стал бойцом среди бойцов.
Стоит, границу озирает
Сквозь ночь, не хуже чем сова!
В ночи тревожной вспоминает
Чапая твёрдые слова:
"- Со всей земли прогоним взашей,
Прогоним бешеных собак!
Вся, вся планета будет нашей -
Советской! Петька, что? Не так?.."
Он слушает: шпион ли, ветер
В реке затронул камыши?
Врага он меткой пулей встретит!
И будет так, пока на свете
Врагов не станет ни души!

1939 год.




ПЕСНЯ ПРО УЗНИКА БАИЛОВСКОЙ ТЮРЬМЫ

За тюрьмою волны клокотали,
Вдалеке дымились промысла.
Из-за моря птицы прилетали -
Ни одна весны не принесла.

Под конвоем люди уходили,
Весь народ баиловский притих.
Заключённый Коба Джугашвили
Провожал товарищей своих:

"Эй, друзья, весна не за горами,
Не навек закованы орлы.
Час пробьёт - мы справимся с царями:
Берегите ваши кандалы!"

И друзья добрались до Сибири,
Кандалами родину будя.
И друзья ни слова не забыли -
И сбылось напутствие вождя!

И живет великий вождь народа,
И поёт свободная страна:
В Октябре семнадцатого года
Наступила вечная весна!

1939 год.



       ТЕЛЕГРАММА

(В соавторстве с Александром Шпиртом)

Кто был в Царицыне в те дни,
Тот не забудет их вовек...

Он горной буре был сродни,
Спокойный этот человек.
О счастье мира длился спор.
Событий огненную суть
Пронзал его орлинный взор.
Ему измена, заговор
В глаза боялись заглянуть.
И в лисьей шубе паразит
Как лист осиновый дрожал...

Контрреволюцию разит
Своим мечом ревтрибунал...

Дымится трубка. Комиссар
Сидит задумавшись. К нему
Вошли с депешей...
                "Почему
Не через месяц? Вот лиса!..
Не мной - теперь он уличён
Самим собой... Благодарю!.."
И Сталин встал. Секретарю
Диктует телеграмму он:

"Я убеждаюсь с каждым днём,
Что Снесарев нас предаёт.
Его умелый саботаж
Мешает нам очистить путь
До Тихорецкой..."
                За окном
Мелькал красноармейский штык.
Заря приволжская на нём
Не раз играла. И привык
К ней комиссар...
                "Вот почему
Я лично выехал на фронт
На пронепоезде. Со мной
Был Ворошилов. Также был
У нас технический отряд.
Полдня мы били казаков,
Что помогло очистить путь.
И тут же линию пришлось
Исправить в четырёх местах
Вёрст на пятнадцать. Это всё
Мы сделали наперекор
Тому же Снесареву. Он,
Как выяснилось, тоже был
На фронте, но решил сидеть
В двух станциях от нас, и там
Он деликатно затевал
Расстроить дело... "
                Сталин сел.
И взгляд из под густых бровей
Летел куда-то вдаль, летел
Туда, где тысячи людей,
Оставив дом, жену, детей,
Родные сёла, города.
Шли с боем в будущее, шли
В поход на снесаревых... Да!
Шли на врагов своей земли...
Он встал... - Товарищ, а на чём
Остановились мы? - "И там
Он деликатно затевал
Расстроить дело..." Да, да, да!
Пишите дальше:
                "Несмотря
На саботаж - нам удалось
Пройти от станции Гашун
К Зимовникам. Я убеждён,
Что можно линию открыть -
К тому же в самый краткий срок, -
Лишь стоит бросить на врага
Наш бронепоезд, а за ним
Двенадцать тысяч наших войск,
Которых Снесарев сковал
Приказами. Вот почему
Мы с Ворошиловым пришли
К решенью предпринять шаги
В разрез с коварными его
Распоряженьями. Сейчас
Решенье наше входит в жизнь,
И скоро мы очистим путь.
Снаряды и патроны есть,
И наши славные войска
Готовы драться... А теперь
Две просьбы: первая - убрать
Скорее Снесарева. Он
Не в силах, неспособен бить
Своих же - белых земляков.
Он только тормоз. Если путь
Мы не очистили ещё
До сей поры, то вся вина
Лежит на Снесареве..."
                Так!
Ко всем чертям таких вояк!..
Он заглянул через плечо.
- Нет, зачеркните!.. Что ж ещё!..
"Вторая просьба - дайте нам
Семь- восемь штук броневиков.
Они могли бы возместить
Недостающее число
Пехоты..."

..............

               Ленин развернул
Посланье друга. Тишина
Вошла, минуя караул,
К вождю. На цыпочках. Она
Увидела, как ручку взяв,
Он телеграмму прочитал,
И как на ней он начертал:
"Я думаю, что Сталин прав".

1939 год.



   УЛЬЯНОВСК - ГОРОД РОДНОЙ


... И жил этот город над Волгой,
Как бог или царь положил:
Ходил себе в церковь да в баню,
Воистину жил не тужил.

Похаживал - за спину руки:
Добро ведь острог за спиной!
Колодники только и пели
О воле, о доле иной.

Помещик, купец да чинуша,
Кадеты, монахи, попы...
Но кто это двинулся против
Их смрадной, продажной толпы?

Тишком, как ни в чем не бывало,
По улице мальчик идет,
Его со времен стародавних
Все ждет - не дождется народ.

Да кто ж он такой, этот мальчик?
Откуда? И чем знаменит?
Приземистый да рыжеватый,
Обычный подросток на вид.

Но только в глазах его карих
Недетская дума видна.
За шахматной умной доскою
С отцом просидит допоздна.

А утром в гимназию мчится -
Друзьям, до уроков, помочь.
Учиться - ну что же, он первый!
Резвиться - он тоже непрочь!

И право ему надоело
Отцу что ни день сообщать:
- Из алгебры пять, из латыни
Сегодня по-прежнему пять...

Он крикнул какое-то имя:
Приятеля, что-ли, позвал.
И возглас веселый и звонкий
Донесся в соседний квартал.

Приятелей мельничным шумом
Свияга зовет издали.
Купайся, крепыш кареглазый,
Для боя себя закали!

Пускай он еще за горами,
Последний решительный бой,
Пускай ты о нем и не знаешь,
Но будет он начат тобой.

В кудрях еще капли Свияги,
Но ты по Покровской беги:
За садом, у самого дома,
Гиганские встали шаги.

Возможно такие качели
Устроил отец неспроста:
С тобою пройдут по планете
Размах, быстрота, высота.

Шагай же! С тобою, как птицы,
И братья и сестры взлетят.
Вы в жизни взнесетесь высоко,
Семейство бесстаршных орлят.

Зимою ты с братом помчишься
С высокой горы на коньках,
Вселяя в других конькобежцев
И зависть, и радость, и страх.

Но старший твой брат, он пригнется,
Он крикнет: - Володя, смелей!
... С какою надеждой он вспомнит
Тебя перед казнью своей.

О! Ты оправдаешь надежду
И тех, кто качался в петле,
И тех, кто в живых оставался,
Но жизни не знал на земле;

Кто мир оглашал кандалами,
Кто с песнею шел бичевой,
Кто падал, сынам завещая
Ту песню, тот каторжный вой.

Но ты победишь по-иному,
Не так, как задумал твой брат,
А так, что однажды с престолов
И царь и царьки полетят!

А нынче тебя на крылечке
Встречает с улыбкою мать:
- "Кубышкин", а вы не забыли
В "Субботник" статью написать?

Ты пишешь статью. Ты напишешь
Их тысячи - будет пора!
Но как мы тебе благодарны
За первую пробу пера!

Иуды земли! Вы не знали,
Что гений в Симбирске рожден,
Что станет Владимир Ульянов
Людей подневольных вождем —

Вы б камнем в него запустили,
Когда он ребенком тонул,
Вы б руку тому отрубили,
Кто руку к нему протянул,

Вы трижды сожгли б этот город —
Не вышло! Но в сердце людском
Бессмертный Владимир Ульянов
В родной возвращается дом.

Пришедшему в дом опустелый,
Мне горько и радостно тут:
Я слышу шаги миллионов,
Что в город Ульяновск идут.

И пусть я родился над морем,
Не здесь, не над волжской волной,
Но я обнимаю Ульяновск,
Ульяновск — мой город родной!


1939 год