Отцовское солнце. Стихи. 1935 год

         НАГРЕВАЛЬЩИК

- Товарищ, я вахту не в силах стоять!-
Сказал кочегар кочегару.

Мне снилось: я встал на рассвете,
Накинул отцовский пиджак -
И к синему Черному морю
Пошел налегке, натощак.

Со мною, как-будто приснился
Нам всем одинаковый сон,
Друзья, с узелками подмышкой,
Со всех выходили сторон,

Навстречу нам чайки бросались -
Кончалась пора голубей.
Иначе качало слободку,
Большую мою колыбель.

В той люльке еще не бывало
Бедовой такой детворы:
Мы в будущее поднимались,
Сбегая с Поповой горы.

Я шел - и казалась похожей
Походка моя на полет.
Приделанный к Черному морю,
Завод мой, казалось, плывет.

Восток пробирался на Запад,
А Запад спешил на Восток.
И пересекал им дорогу
Привязанный к пристани док.

И вот я склоняюсь над горном,
Котельные клещи беру,
Огонь заслоняю от ветра,
А сам я горю на ветру.

И пусть разгремится работа -
Наполнит меня тишиной:
Мое торопливое пламя
Встает над моею страной.

Высокие, на рештованьи
Друзья моей жизни стоят.
Я с палубы вижу просторный,
Морями наполненный взгляд.

„А сколько подспудных республик
Вмещается в этих зрачках!
И сколько судов знаменитых
Таится в горячих руках!"

Вот так я подумал и вижу:
Какие-то руки сквозь гарь
Проносят над морем слободку,
Как-будто огромный фонарь.

Какая-то злая планета
От этого света зажглась.
И все, что казалось далеким,
Навеки отрылось для глаз.

Какие-то дети играли
С приливом! Какая-то мать
Учила моряцкого сына
Шумящие волны ломать.

То в песню уйдет с головою,
То, стихнув, прикусит губу,
Как-будто в словах заунывных
Сыновнюю слышит судьбу.

Как-будто узнала беднягу,
Что вахты не смог достоять...
А мальчик? Он пригоршни моря
Бросает в притихшую мать.

„Страшна кочегарская песня.
До гроба ее не забудь!
Пробейся - пройди капитаном
От века положенный путь!"

Какой-то моряк рыжеватый,
Но до-смерти схожий со мной,
Того же мальчишку знакомит
Уже с пароходной волной.

Раскинулось море морями!
Как сердце, стучит пароход.
Вертят кочегары колеса,
А мальчик на шканцах растет...

Отцовский пиджак полыхает,
Как синее море, на нем.
Со мною он встал на рассвете,
Как я, он стоит над огнем.

Он этот огонь называет
Огнем материнской мечты.
А грудь поднялась доотказу,
До самой тугой высоты.

„И пусть, — говорит он,- работа
Наполнит меня тишиной, -
Мое торопливое пламя
Встает над моею страной,

Над миром!" Но голос далекий
И все же похожий на мой:
- Чего же ты спишь, нагревальщик?-
Раздался в дыму, за кормой.

- Чего же ты спишь, нагревальщик? -
Отец на заре говорит...
Гудит камелек раскаленный
И комната - словно горит.




       ВПЕРВЫЕ В БУДУЩЕМ

                Отцу

Твой пиджак пришелся по плечу
Молодости, лютости моей.
Так легко в нем -
Словно я лечу
За море, за тридевять морей!
В самом деле:
Вот влетает в цех
Свежий треск ломаемой волны;
Вот уже не сажа -
Черный снег
Дует словно из другой страны;
Вот уже не здесь,
А вдалеке,
В изумленной утренней заре,
Точно на приподнятой руке,
Возникает город на горе.
Это - гулкий город глухарей,
Трудный край котельщиков!
Сюда
Я пришел пускать мои суда...
Ты пришел сюда - так поскорей
Потолкуй с друзьями!
А друзья,
Где они? Кому они грозят,
Эти воплощенные грома?
Видно, здесь и плоть моя сама
Станет громом...
Странная страна,
Я ли, на все руки ученик,
С кровью, раскаленной докрасна,
Вдруг над наковальнею возник?
Это клещи или это клюв?
Это солнце или это сталь?
Я ли, парусом пиджак раздув,
Выходцем из будущего стал?
Наждаком обтачивая слух,
В трубы дымогарные трубя,
Я скажу за всех и за себя:
Будущее,
Здесь никто не глух! -
Проступает сквозь девятый пот
Музыки морской девятый вал:
Здесь глухарь -
Бетховен -
Создает
То, что никогда
Не создавал.



       С ПОПОВОЙ ГОРЫ

Я шел - и как волны морские,
Подкатывались мостовые.
И я, не качаясь, качался,
И я, не касаясь, касался
Кого-то другого, второго,
Открытого мною за новой,
За жаркой заводской стеною.
Я с детства к нему порывался.
Всем сердцем к нему я стучался -
И вот он шагает со мною:
     Сегодня я снова родился.
     И давний мой сон воплотился.
     И первое детство забыто.
     И не было в мире РОПИТА,
     Где мастер катился на тачке
     Под хохот отчаянной стачки;
     И вахта отца не сгибала
     Над пастью девятого вала,
     У каторжных топок РОПИТА.
     И не был он гарью пропитан,
     А вечно сидел в горсовете.
     И мама всю жизнь не вязала
     Чулка.
     И не плакали дети,
     Отца ожидая, под вечер.
     Под вечер я б скрылся при встрече
     С самим же собою - вчерашним,
     Еще не взлетавшим на башни
     Пловучего дока, - такие,
     Что кажутся тоже стихией.
     При встрече с каким-то тихоней,
     Еще не державшим в ладони
     Котельного грома, — такого,
     Что даже за стенами цеха
     Он слышится снова и снова.
     Я весь - как заводское эхо:
     В ушах продолжаются стуки,
     В глазах продолжается пламя.
     И только певучие руки
     Сменились немыми руками:
     От копоти каждую пору
     Отмыл я,
     А тяжесть осталась
     Под кожей...
     Но сколько, усталость,
     Мне крылья сломать ни надейся,-
     Не так ли взлетали на гору
     Усталые красногвардейцы,
     Разбив гайдамаков?
     Не так ли
     Вечерние улицы пахли
     Атаками, жаждою мщенья,
     Как нынче тавотом и паклей -
     Мое
     Боевое крещенье?..
     Ну, вот и ограда.
     Когда-то
     Вот здесь мы играли в солдаты,
     Играли без памяти в жмурки
     С неведомой жизнью.
     Не здесь ли
     Мы скопом курили окурки
     И пели приморские песни?
     Не здесь ли я петь научился?
     Не здесь ли мой обруч катился
     С Поповой горы - и однажды
     Я пил, задыхаясь от жажды,
     Впервые открытые глуби
     Пересыпи?
     Синее пламя
     Морей?
     И не эти ли трубы
     Простор подпирали столбами?
     Я помню, как бились над ними
     В морях пропадавшие дымы.
     Дыми же -
     От края до края -
Дорога моя столбовая!..
А вечер и вправду дымился,
И шел я домой, повторяя:
Сегодня я снова родился!
Сегодня я снова родился!




   МЕНЯ ПРИНИМАЮТ ЗА КОЧЕГАРА

Вчера я подсыпать учился.
Весь цех как будто сговорился
И целый день меня учил:
Ты понимаешь, чем ты дышишь?
Что видишь ты?
И что ты слышишь?
О чем поешь?
Куда плывешь?
Ты, видно, плавал кочегаром -
Так подсыпай таким макаром,
Чтоб склянки звякали в ушах!
Тот подмигнет, тот улыбнется,
А тот под ящиком пригнется
И прошмыгнет куда-то в док.
Я знал, мой голос не сорвется
Среди товарищей.
Я знал
Их всех по имени, по детским
Сраженьям с корпусом кадетским -
И снова коноводом был,
А не подручным!
Звякнув потом
О свой верстак,
Я вспомнил:
- Вот он,
Мой первый настоящий пот!
Он набухал. Он лез из кожи.
Он был моей второй одежей,
И сквозь него я слышал гул:
Как-будто город многолюдный,
Еще не виданный, подспудный,
Впотьмах выковывал грозу;
Как-будто пристань мировая
Гудела, трюмы наливая
Зарей:
Я слышал первый гул
Бессмертья. Словно первый снег
Летала ржа над верстаками...
Я думал: все, что сможем сами,
Мы не заставим делать тех,
Кто после нас придет.
Потомки,
Моих судов найдя обломки,
Услышат голос мой...
И вновь
Я вкладывал полоски жести
В тиски.
И не стоял на месте
Мой деревянный молоток:
Я подсыпал!
Я, словно птица
Над морем,
Замирал!
Я взмок,
Но плыл туда, куда стремится,
Куда плывет пловучий док!..
- Полегче: мушкель разлетится,
Ты б малость отдохнул, сынок! -
Сказал старик,
Ошметком пакли
Стирая грозовые капли,
Запутавшиеся в бровях.
Но в стуке мушкеля - кианки
Я то-и-дело слышал склянки
И подсыпал, — и сам звенел
О будущем...




         НОЧЬ В КОТЛЕ

Воздвигнута из копоти и дыма
Дыханием цехов и кочегарок,
Испещрена заклепками до-нельзя,
Над городом, плывущим недвижимо,
Нависла ночь,
Но мне не до нее.
Меня другие звезды занимают:
Вон там,
Внизу,
В холодной кочегарке,
Поистине в работе с головою,
Уже корпит над горном нагревальщик -
И терпкою, какой-то кислой гарью
Исходит горн.
Все наши сборы споры,
Клепальщики - на месте. Я - в котле.
Со мной старик.
Он в жизни столько слышал,
Что вот сейчас не слышит ничего.
Старик - глухарь.
В ушах его немалый
Осадок грома, сбитого в котлах.
Я слушаю молчанье старика.
Но вот над головой застрекотало:
В заклепочном гнезде стрекочет райбер.
В готовое гнездо клепальщик вставил
Заклепку! Эй!
Нагретая до гица,
Слегка шипя, у ног моих возникла
Не то звезда, не то заклепка.
Клещи,
Скрывая нагревальщика,
Смиряют
Ее неудержимое сиянье:
- Старик! Звезда!
Но сверху застучали
И там, где ожидается заклепка,
Настойчиво. заерзал бородок.
Старик сказал:
- Давай скорей клещи -
Ворон ловить пойдешь, как пошабашишь!
...И долго-долго - за полночь и позже -
Стучало
Пневматическое сердце,
Вздувались
Пневматические жилы,
И, у горячих кромок проступая,
Точил глаза перегоравший сурик,
И много звезд гицующих, шипящих
Я передал глухому старику.
И вдруг шабаш...
Последнее гнездо
Заколотив последнею звездою,
Мы поднялись на палубу.
Заря
Еще не принималася авралить.
О тишину обветренного дока
Солоноватый бился холодок,
Над городом,
Попрежнему плывущим,
Лишь кое-где виднелися заклепки,
Не знавшие искусства глухарей.
Клепальщики молчали, и старик
Молчал во-всю, и, ящик с инструментом
Взвалив на плечи, что твою планету,
Приплясывал по сходням нагревальщик...
И понял я:
Мои
Глухие
Слышат
Республики просторное дыханье,
Смятение всемирных пристаней...




              РАССКАЗ
   ОБ ОДНОМ ЗИМНЕМ ПРАЗДНИКЕ

В начале песни выпал снег,
И вдруг исчез котельный цех.
И лишь прессов клепальных свист
Остался в воздухе.
А мы
Остались посреди зимы
На элинге.
С глухих лесов
Мы слышали далекий зов
Горниста.
Смотрим - а горнист
В пурге на палубе стоит,
На расскаленной добела.
Пургой, как накипью, покрыт,
Стоит - как-будто котлочист
На воздух вылез из котла:
- Ну, как, товарищи, дела?
Мы пригоняли новый лист.
Держальщик за листом дышал
На рукавицы.
Но держал
Ключом к победе - шведский ключ.
Но вот в гнездо воткнулся луч Заклепки.
Что ж канючить нам?
Чтоб ветер песне не мешал,
Мы дали волю ручникам -
И кровь от сердца шла к рукам,
На зов горниста. А горнист -
Он был из тех, чей теплый смех
И вправду грел. Он был из тех,
Кто через цех входил в страну
И просто говорил:
-А ну,
Кто впереди пойдет, братва!
И - выше локтя рукава -
Спускаясь в трюм или в котел,
Ручник ли, бабка ли в руке,
Уже он видел вдалеке
Себя.
И вместе с нами шел -
Подчас и лежа при ходьбе!-
Навстречу самому себе.
И вот:
Хоть был он смуглолиц -
Из-под обугленных ресниц
Лилась такая синева,
Что так и чудилось: вот-вот
Оттуда ласточка мелькнет,
Пахнет весной...
И было так:
Раздвинув ноги, как моряк,
Стоял на палубе горнист,
Вздувая зорю.
Звучный пыл!
Он задыхалея - и трубил.
Трубил - и зимний белый свет
Он разделял на свет и мрак.
Трубил и каждый был согрет
Зовущим звуком... Сердца стук
И пенье онемевших рук
Теснились так, что всякий миг
Я мог бы выронить ручник.
Но, продолжая прежний гром,
Я мог бы просто кулаком
Тушить заклепки. Я бы мог
Молчаньем заглушить, гудок.
Смеяться. Плакать. И опять
Клепать во-всю и не клепать -
Греметь о празднике, о том,
Как в старой бухте,
На мели,
На ржавом кладбище морском
Однажды баржу мы нашли
И полюбили на ветру:
На смену ржавому ребру,
Как говорится, стар и млад, -
Любой из груди был бы рад
Шпангоут выломить...
И вот:
Перекрывая снежный свист,
Трубил над баржей не горнист,
А нагревальщик: гордый горн
Был попросту котельный горн.
Победу праздновал завод -
И мы забыли, что горнист
Морозный воздух.
А вдали,
В просторах будущей земли,
На волнах будущих морей,
Я видел новые суда.
Мы всей слободкой шли туда,
В родные гавани моей
Всемирной родины.
О ней,
Скрутив жгутами рукава,
Мы пели песню. Каждый вдруг
В ней узнавал себя. И стук
Не унимался...
Такова
Та песня трудная...
Она,
Как жизнь и смерть, во мне живет.
Она всегда летит вперед.
Ее поет моя страна.
Такая песня не умрет.




           РАЗДУМЬЕ

Не больше пароходного котла
Мое жилье.
И не унять ребят.
Заткнешь ли уши, сидя у стола,
Зажмешь глаза — и все-таки трубят.
Но я привык мечтать под этот шум
Детей и сердца.
Вот опять в ушах
Раздался элинг. Я спускаюсь в трюм -
И слышу над собой летучий шаг
Клепальщиков.
Они опять спешат
В страну моих надежд, моей мечты.
Они опять нырнули в самый чад
И, вынырнув, несут ко мне листы
Железа. Пневматическая дрожь -
Ее потом в поджилках унесешь -
Во всех, во всем.
Я даже над огнем
Дрожу. И долго думаю о том,
Кто, может быть, вот здесь,
Где я стою,
О бимсы разбивал мечту свою,
Мечтою разбивал свою тюрьму,
Мечтою окликал друзей в ночи,
Но не могли друзья помочь ему.
Я долго, долго думаю о нем,
Кто принимал родных орудий гром,
Как приговор:
- Стреляйте ж, палачи,
Сегодня мне, а завтра вам - каюк!
И вздрагивал, приподнимался люк.
И чудился последним каждый шаг
Над головою.
И не выл маяк.
И в километрах тридцати пяти,
У мельницы болгарского села,
Стоял разъезд. И лица докрасна
Распалены ветрами. На ветрах
Летит февраль. Не за горой весна
И спешились. И воду из бадьи,
Не отрываясь, обливаясь, пьют.
А вот уже по всей стране поют,
По всей земле.
И мальчиком себя
Увидел вдруг. И синий, синий луг.
И как за мотыльком, за васильком
Погнался во весь дух, весь мир любя.
А над рекою ожидает мать...
О, если бы еще разок, тайком,
Друзей на душегубке увидать!
Обнять глазами — крикнуть, как тесна
Пловучая тюрьма. И как мала
Вот эта синева. И угадать,
Глазами услыхать немую весть
О смерти провокатора.
И страх
Подставить пуле, под воду унесть...
И не любил он криков птиц морских.
Но даже на безвыходной волне
Он узнавал в товарищах своих,
Он узнавал в моих друзьях, во мне,
Бодрящее свое бессмертье. Жизнь.
И если мы живем вдвойне, втройне,
То нас утроила и эта жизнь...
Не меньше, чем республика моя,
Мое жилье.
Я не уйму ребят -
Затем, что сквозь ладони слышу я:
Они о нашем будущем трубят.
Трубят о жизни гордой, не скупой,
Где смерть становится самой собой,
Где в наливную баржу, наконец,
Превращена, пловучая тюрьма,
Где пароходами слывут дома,
Плывущие сквозь ветер голубой,
Действительность все реже рвется в бой
С твоей мечтой -
Стучи же, сердце, пой,
Пока не станешь сердцем всех сердец,
Пока весь мир не запоет с тобой.




          О  СМЕРТИ

Друзья о смерти говорят,
Сиди и слушай — рад, не рад.
Сиди, сгребай в кулак зевоту.
И я увидел: все в снегу...
Все умирает... Я бегу,
Куда глаза глядят: К заводу! -
В глаза ударила звезда.
Глазами хлынула вода,
Еще горячая. Любовью
Уже ее не назовут.
И ничего не бьется тут,
Вот в этом теле. Тишина -
Одна, щемящая, слышна
Тоске, припавшей к изголовью.
Оставь.
Не надо.
Слышишь, мать,
Зачем слезами обливать
Лицо, приученное к поту?
Вели в сторонку отнести,
Чтоб не лежал я на пути
Других, бегущих на работу!
Взвалив на плечи не одну
Свою всемирную заботу,
Они бегут, как на войну:
Не остановишь, не догонишь.
Они шумят - и верфь мою
По голосам я узнаю:
Он был заправский глухареныш.
Он упоенье глухарей
Сполна усвоил. С якорей
Снимал он будущее. С нами
Он добывал его. Свой док
(Солоноватый холодок!)
Он громко поднимал,
Как знамя,
Как песню лучшую. И сам
Он был, как песня...
Голоса
Мутнеют в топоте, в мятели...
Да. Я всегда бежал туда,
Куда плывут мои суда,
Куда глаза мои глядели!
Туда, на родину моей
Всемирной родины. О ней
Стучало сердце...
Вон, во мгле
Как-будто на второй земле,
Вздувает зорю нагревальщик.
Ты слышишь, мать? Взгляни туда:
Какие ладит он суда -
Не твой, а мой веселый мальчик!
Он так велик!
В его руках
Весь мир. Ты видишь на висках
Прожилки страсти. На ресницах
Стоит гроза. Как страшно, мать,
На взмах ресницы опоздать
К нему!..
Но ты, моя зеница,
Ты в гололедицу ушла
Чем свет,
В твоей корзине шлак
Из поддувала.
Чем согрета,
В лицо дороги зимней, злой
Ты сыплешь смелою золой,
Скажи, застрельщица рассвета?..
Я просыпаюсь... я бегу...
Дымит республика в снегу...





         В НАШЕМ ДОКЕ

В нашем доке, в нашей кочегарке
И зимою дует ветер жаркий:
Я же нагревальщик, а не шлак.
Сколько раз я задыхался в споре
С пламенем. Зато, пускаясь в море,
Жал мне руку не один моряк.
Только ты ни разу не касалась
Этой пятерни.
А мне казалось:
Вот опять я на горе стою.
Ты уходишь, унося навеки
Все, что в сердце у меня:
И веки,
И улыбку детскую свою,
И чугунку, вдоль которой пела,
И зарю, что над слободкой тлела,
Золотя траву на мостовой.
И, как город строящие дети,
Забывал я обо всем на свете,
Вспоминая прежний голос твой...
Я к нему
Сквозь грохот пробивался,
Не работал - за тобою гнался,
Каждою кровинкою звеня.
Гнался так,
Что спецрубаха с кожей
На виду у всех срасталась...
Кто же
Кто всю душу вырвал у меня?
Кто отнял и родинку родную
На щеке, и песенку грудную,
Ласточка моя, моя беда?
Как я гнался!
Ведь не пот, а пламя
По лицу стекало ручейками!
Ведь заклепки грел я — хоть куда!
Ну, и так бригада их клепала,
Что вода в кандейке закипала, Остужая клещи.
И когда
Я взбегал на палубу напиться,
Сам себе я представлялся птицей:
Вот, казалось, крыльями взмахну!
- Завтра - в море!
Завтра в мире плавай,
Наша - и моя! — морская слава.
Проноси в морях мою страну!
Кровь моя стучит в тебе подспудно...
Пусть же все, кто встретит это судно,
Узнают, хотят иль не хотят:
Я не мастер. Да. Но я подручный
Будущего.
Значит, самый звучный
Из гремевших в мире глухарят.
Надо мною самый свежий воздух,
А заклепки,
Хоть и гаснут в гнездах,
Над веками
Звездами
Горят...




           САШЕНЬКА

Чтоб тебя не видеть, я другую
Взял себе судьбу, зажег зарю:
Подсыпаю в топку.
И шурую.
И сквозь пламя на тебя смотрю.
Вот, качаясь на громадной рыбе,
Детский город выплыл из огня.
В этой черной, непроглядной зыби,
Смутная, ты видишь ли меня?
Я то вижу...
Вижу, как двоилась
Ивой над водой твоя душа...
Как впотьмах от матери таилась
Выходила в сени, чуть дыша...
Как сосед,
Красильщик меднокожий,
Зарекался пить:
Лишь ты одна,
Сашенька, спасешь меня...
И что же?
Взял и выпил всю тебя до дна.
Я не плачу... Это плачет мальчик,
Это, заглушая океан,
На меня похожий мальчик с пальчик
Плачет, запеленутый в туман,
В плоть твою...
В тебе два сердца бьются,
Две огромных жизни дорогих.
Надо мною всюду раздаются
Два негромких голоса твоих...
На слободку ты идешь по мосту,
По мосту, зеленому мосту.
Маленькая, ты же не по росту
Выбрала такую высоту...
Матери твоей, моя забота,
Расскажи - и мальчик будет жить.
А тому, с красильного завода,
Ничего не надо говорить:
Пусть не знает!
Нет, пускай узнает,
Что в тебе живет ребенок мой:
Я ж не знаю, кто сейчас ласкает
Ту, что будет вековать со мной.




           ПАМЯТЬ

Не птицы морские летят
С далекого рейда к заставе -
Чужие снаряды летят,
Гудят через город к заставе.
И нет, не отыщет твой взгляд
Наводчиков на „Ростиславе"!

Эскадра лежит под волной:
Огромного Черного моря.
Накрыта тяжелой волной:
Не встать, не накинуться с моря.
Из башни своей кормовой
Не грянуть одесской „Авроре".

Лихие матросы ее
Спустилися с палуб в теплушки.
Они вспоминают ее
В молчаньи гремящей теплушки.
Сквозь горькое детство твое
Палят иностранные пушки.

Отец отобрал карабин
И, сгорбясь, к вокзалу подался.
Зачем он отнял карабин?
Зачем он к вокзалу подался?
С Антантой один на один
Ты, словно в могиле, остался.

Ты долго глядишь со стены,
Стены слободского кладбища,
Со старой, замшенной стены
Привольного сада - кладбища
Ушедших из чуждой страны
В родные свои пепелища.

Зови их на помощь, зови:
Услышат - пойдут за тобою!
Кирпичника - деда зови -
Как жил, как дышал он тобою!
Дыханьем своим оживи -
И встанут, привыкшие к бою!

Ты ловишь снаряды рукой,
На цыпочки встав, отстраняешь.
Ты вечность хватаешь рукой,
Ты смерть от отца отстраняешь.
Обидою, злобой, тоской
Ты свой эшелон заслоняешь.

И солнце ушло. И ушел
Его догоняющий поезд.
Ушел. Но из глаз не ушел
Навеки пылающий поезд.
Закат, как надгробье, тяжел:
Твой город сдается без боя.

Сдается Одесса твоя,
Но детство твое не сдается.
Сыновняя верность твоя
Дредноутам тем не сдается.
Мужают в ночи сыновья -
Отцовское солнце вернется.

Пускай замурована даль,
Ты веки поднял - и открылась
Тебя обступавшая даль,
От моря до моря открылась...
Скажи мне, мечта, не тогда ль
Ты видеть весь мир научилась?




           ПОХОД

Гончар, нефтяник, волопас -
Шагаем, вооружены.
И наше солнце с вышины
Печется о любом из нас.

Оно везде:
У щек,
У плеч,
В поту,
В подсумках,
На ремнях, -
Как будто доменная печь
Задута в небе...

Что ни шаг,
Она все больше будет печь,
Но мы не скинем зноя с плеч
И не уймем болтанья фляг -

И погребом пахнет овраг,
И речка прошмыгнет в лесок,
И прыгнет через речку мост,
И вспыхнет, и погаснет клест,
И мельничное колесо,
Летящее над крутизной,
Окатит вечностью самой
И снова зной,
Литейный зной.
И мой сосед, кузнец прямой,
Нечаянно откроет рот -
И песня беззаветных рот
Перехлестнет через штыки,
Садами встанет у реки,
Гудящим городом в садах.
Страной в младенцах-городах,
Носящих имена вождей,
Желаний наших имена.-
И никогда не смолкнуть ей,
И всюду слышится она,
Родная песня...
                И село
Давно за горизонт ушло,
Но не ушло из наших глаз.
Разметчик, сварщик, водолаз -
Мы, как в работе, видим все:
И мельничное колесо
На каждой речке. И луга,
Где полумесяцем рога
Несет, покачиваясь, вол.
И бабочкой цветок расцвел.
И уголь бьет из-под земли.
- Не там ли Сталин проходил?
И тракторы в поход пошли.
- Не там ли Фрунзе ранен был?
И с трактором держи-трава
Схватилась - и бригадный стан
Засучивает рукава.
И катер, и пловучий кран
Одна и та же мчит волна.
И - наших замыслов страна -
Комбайны, верфи, города
Накрыты воздухом одним.
И наша под ногой руда
И наш над головою дым.
И с нашей песнею домой
Вернулись дети...
                Мальчик мой,
Война склонилась над тобой,
Но ты отцову песню пой,
Шагай и пой ее одну:

Мы вышли прогонять войну,
К стране своей не подпускать,
И нам вослед глядит, как мать,
Глядит работница страна...

У нас в груди стучит она,
Страна тех первенцев-людей,
Кто не отдаст уже в наем
Ни кузнеца мечты своей,
Ни страсти, возводящей дом,
Ни смелости, над вечным льдом
Взмывающей на зов друзей,
Ни ярости - походный шаг,
Качанье плеч,
Болтанье фляг -
Вступающей в какой-то лес.
И сразу длинный день исчез,
И песню наших запевал
Заводит лес...
             И в нем - привал...

Сидим под соснами...
На грудь
Ложатся ветви...
Не взмахнуть
Ресницами... Не приподнять
Сухой хвоинки...
Не стянуть
Пылающего сапога...
Сквозь дрему услыхать - сказать:
- Ты спишь? Ну, как твоя нога?
- Да ничего! Пройдет...

                Земля

Качается туда-сюда..

Комбат качается в седле...

Качают мачтами суда...

Далеко, за морем, поля
Качаются в дремучей мгле...
Над будущим склоняясь,
Мать
Качает колыбельку...

- Встать...

Идем.
Качается земля,
Расшатанная сапогом
Красноармейца...

Над полком -
Качанье плеч, болтанье фляг -
Как наши думы, все в лучах,
Ширяют птицы-корабли.
Идем.
Но сколько б ни прошли,
Мы не отходим ни на шаг
От нашей родины...




         ЧЕРЕЗ ГРАНИЦЫ

Тебе прикажут убить меня -
И ты наденешь походный ранец.
Кто ты - японец или германец -
Мне все равно.
Я не знаю дня,
Когда бы я о тебе не думал:
В пламени цеха,
В потемках трюма
Котельщику докером мнишься ты.
И до того мы в повадках схожи,
Что будь ты старше или моложе,
Мне кажутся схожими и черты.
Я мог бы с тобой
Поменяться кровью,
Сердце за сердце тебе отдать ..
Но человеческой, гордой кровью
Хлынут моря... Затоскует мать.
Заголосит над еще живыми.
Станет искать свой поселок в дыме
Горем чужие пути запирать,
Даль замуравливать..
            Над морями,
Цепляясь за небо якорями,
Бескрылые взлетят корабли —
Взлетят и обрушатся...

А в дали:
Ты, заслонясь дымовой завесой,
В тайных убийц превратишь цветы.
Сердце котельщика из Одессы
Медленным танком раздавишь ты.

Но сердце мое заклокочет снова
(У нас, ведь, и мертвый ведет живого!)
В груди миллионов друзей моих,
И только одно остановит их:
Гибель врага!
           Ни о чем не спросит
Смерть, называемая войной:
Город поднимет и камнем бросит -
Вместе с детьми и твоей женой.
Пулею,
Газом
Снарядом скосит, -
Всю землю устелет
Тобой и мной!
И, смешанный с пылью,
Ты станешь тише
Мертвой воды,
Ниже трав живых...

Нет, не я покупал у тебя дегишек,
Чтобы на фабрике мучить их!
Нет, не я о дубинке,
О бомбе с неба
Говорил тебе:
- Вот тебе хлеб!
Нет, ни рек, ни морей не кормил
                я хлебом!
До чего же ты меток!
И до чего же ты слеп!
Ты думаешь,
Родина у тебя под подошвой,
Но куда ты ни ступишь,
Всюду штыки растут.
А ведь лучшие зерна весною прошлой
Падали в землю тут.
Родина?
Почему же такой узкой,
Такой неудобной твоя мастерская была,
Что никогда засиять музыкой,
Радугой заиграть не могла?
Нет, ты жил на чужбине,
Хозяину отдав
Львиную долю жизни своей!

А у меня сколько фабрик шумит,
Заводов,
Лесов! Городов! Полей!
Столько склепанных,
Сваренных пароходов
Спустил я со стапелей!
И столько певучих аэропланов
Выпархивает из-под рук моих,
Что, даже с высот стратосферы глянув,
Не оглядеть,
Не исчислить их!
Да что там!
Я целой страной владею -
И только друзья не завидуют мне,
И только друзья называют ее своею.
У нас, у каждого по стране!
И наше будущее — наши дети
В садах -
Не на черных дворах - живет:
И в бессолнечный день
Наше солнце светит.
И песню птица - мою! - поет
Да встанет наших детей румянец
Зарей над твоею страной-тюрьмой.
Кто ты - японец или германец -
Мне все равно: ты - товарищ мой.
И где бы ты ни был,
Во мне с тобою
Кровь одинаковая стучит:
Строительница! Труженица!
Так готовься же к бою...

Пена летит - и чайкой кричит.
И, верный товарищ морскому прибою,
Над нашей республикой ветер шумит.




            КИРОВ

Киров! Тебя ожидают дети -
В клубе с портретом большим твоим.
Как ты веселых салютом встретишь?
Как ты в деревню приедешь к ним?

Ты же про мальчика из Уржума
Должен рассказывать им опять.
В грозных морщинах застыла дума,
Веки тяжелые не поднять.

Не озарить, как бывало, взглядом
Старых товарищей по полку.
Рядом с товарищем Ленинградом
В нефти, как в трауре, встал Баку.

Все города и поля Союза
Тихо тебя на плечах несут.
Воздуху столько, а ворот узок
И не по силам нежданный труд.

Мы же к работе любой горазды,
Мы же с тобою - ладонь в ладонь...
Ах, не вчера ли ты, коренастый
С нами в цехах раздувал огонь?..

Ты с академиком - академик!
Ты с бригадирами - бригадир!
Ты с пограничником смотришь в темень;
Что за суда огибают мир?

Вот мы замолкли. Но если скажем,
Снова поднимется голос твой:
Памятным громом - над миром вражьим,
Песней о будущем - над Москвой.

Веки поднимем - не захолонув,
Глянут живые твои глаза.
Враг и не знал, что слеза миллионов
Это карающая слеза!

Нет. Мы храним его - не хороним
Страстное сердце твое, родной!
Нет, ты не сном - боевым бессоньем
Встал над любимой своей страной!

По городам и полям Союза
Жизнь твоя сызнова началась.
Статный, улыбчивый, светлорусый
Мужество наше и наша власть.

Вон, в ожиданьи притихли дети -
Наше немолкнущее: вперед!
Мы за тебя их салютом встретим!
Слышите, дети, он к вам идет!




        ВСЛЕД ЗА ПОЕЗДОМ

Даль седьмого июля светла.
А в Москве у меня повелось:
Чуть вглядишься - и море зажглось.
И Одесса к нему подошла,
И у ног удивленной оно,
Всеми склянками утра звеня,
Всеми чайками кличет меня.
Знаю, синее, знаю: давно
Мы с тобою не виделись... Но,
Как вода у причала, вагон
Зеленеет. И смотрят в окно
Два героя, готовых в огонь
Черноморской волны. А волна -
Не она ли жену от окна,
Набежав на глаза. отнесла?
Даль седьмого июля светла -
Блещут рельсы, бегущие вспять.

Вот Москву заслонили дома.
Вот Москва размахнулась опять.
Не грусти - есть о чем рассказать
Нашим хлопцам. Подумай сама:

Эти рельсы и шпалы для них,
Кто впервые в раздольях земных,
Только лестница к морю. А нас,
Пролетавших в пространствах не раз,
Эта лестница к миру ведет,
Как в Москву все дороги ведут... -
Но вглядись и прислушайся. Тут
Не леса врассыпную бегут -
То солдатский семнадцатый год.
То, восстав из окопов-могил,
На смертельную мушку берет
Царь-солдат самодержца-царя...
Я тогда несмышленышем был
И к тому же до жалости мал,
Но, отцовской отвагой высок,
Над Поповой горою царя,
Знаменитой осенней порой
Видел я, как солдат поднимал
Над кипящей солдатской толпой
Для теплушки своей котелок
С кипятком.
И пошла, понесла...
Эта лестница к жизни вела -
Из недоброй в родную страну -
В край веселых сынов и внучат -
К нам на родину...
Славный солдат!
Расскажи, за какую вину
Ты не дожил до смерти своей?
Ведь из внуков твоих ни один
Не коснется заветных седин,
Твой каштановый чуб теребя.
Ни один не застанет тебя
В южном городе секретарем
Горсовета.
А в море твоем
Лишь суда о тебе прогудят.
Ты в поспешной могиле, солдат.
Но клянусь: миллионам смертей
Я такую одну предпочту.
И тебя, как живую мечту,
Пронесу я. И дети детей
На обмотки, на бутцы твои,
Как на счастье, взглянуть захотят:
В них по лестнице этой добрел,
Догремел ты до Смольного! - и
Онемел. И оглох. И обрел
Слух и голос - другие, не те.
И ослеп.
И прозрел в слепоте.
И до смерти ты глаз не сводил
С той чудесной трибуны. С того,
Кто - твое и мое торжество
В этой, к солнцу летящей, стране...

Может, Ленин к тебе подходил?
Может, спрашивал он обо мне?
Что сказал ты, отец, Ильичу?
Я не знаю. Я только хочу
Всею жизнью ответить ему...

Перелесок.
Разъезд.
Косогор.
Вся страна - в паровозном дыму.
Вьется ветер, летучий простор,
Бьется Черное море, шумит.
И, встречая родимцев моих,
Синий город над морем стоит
Завоеванный дедом для них!




       В БРИГАДНОМ СТАНЕ

Наглухо глаза закрою -
В стан бригадный под горою
Ветер дунет во всю мочь.
На зрачках, на веках, что ли,
Встанет ночь. Ночное поле.
Поле. Полевая ночь.
Стану я ходить с опаской
По земле. В такую ночь
Крепче душу приторочь
К телу! Северокавказский
Ветер дует во всю мочь:
Вот бы ветряки мололи!
Словно перекати-поле,
По ветру летят поля.
- Так и жди, что опрокинет!
Каково же там, на льдине? -
Скажет хлопец у руля:
- Их со всех сторон могила
Ледяная окружила,
А живут, не ждут беды!.. -
Кепку на уши натянет,
В ночь летучей мышью глянет,
Не оставит борозды...
Я ищу для песни слова -
Не слабее рулевого!
Что мне ветер? Я найду
Руку сторожа ночного
И скажу: побудем снова
В девятнадцатом году!
Расскажи мне про Дубьягу,
Берестовского бродягу,
По началу кулака.
Как с наганом -
Самовзводом
Он гонял по огородам
Партизана Боровка:
- Я ли душу не потешу?
На ремне своем повешу
Пролетария всех стран!
А поставят возле тына,
С под земли заставлю сына:
Бей их с музыкой, Иван!
Всех под ноготь!.. -
                Ну и ночка!
Где гора? И где река?
Где ты ходишь, бродишь, дочка
Партизана Боровка?
И запутаюсь в бурьянах,
И покличу:
- Ганна! Ганна!
Где ж фонарь-коптильщик твой? -
И услышу:
- Что ты, милый?
Я же рядышком с тобой.
Я ходила за кобылой,
За жеребой, вороной.
Кто спугнул? Спроси у ночи!
Да запомни: наш учетчик
С тем Дубьягою дружил,
И не даром середь ночи
Подымить он приходил
На конюшню... -
                А потом
Руку в руку - да пригнемся.
Да не раз, не два споткнемся,
Спящий табор обойдем
И скажу я:
Милый сторож,
Ты с любой погодой споришь,
Бережешь бригадный стан,
Так ответь мне без обмана:
Кто ты - дочка партизана
Или тоже партизан?
Говорят, что прошлым годом
По кулацким огородам
Ты раскрыла столько ям,
Что на промыслах ловецких
Тридцать келий соловецких
Дали вашим кулакам;
Говорят, что как-то ночью
Кто-то лез к тебе с дрючьем
(Может, это наш учетчик?)
Да остался не при чем;
Говорят, в любой работе -
С плугом или с фонарем -
Ты, как ласточка в полете;
Говорят еще о том...
- Говорят. А ты туда же!
Вот побудь у нас чудок -
Все узнаешь! И расскажешь
Снова про плывущий док.
Знаешь, летом в Берестовке
Ягод! - ешь, когда не слаб... -
Я:
- А ты в своей спецовке
За котельщицу сошла б:
Вот бы мы с тобой на пару
Крыли, подсыпали жару
Нагревальщикам! Суда
Сами прыгали бы в воду!
Ты бы первой по заводу
Вышла... Только вот беда:
Для тебя в политотделе,
В тучах место приглядели -
В школу летную пошлют!.. -
Ганна:
- Правда? Вот я рада!
Знаешь, мы в любых бригадах
Будем рядышком!..
             (И тут
Из-за туч проступят зори).
Я:
- Постой! Ты слышишь море? -
Ганна:
- Камыши гудут!..
И раздастся звон отвала -
И проснутся все, от мала
До велика.
И пойдут, -
Славя то, что громом грянет
По над миром, то, что станет
Песней, сказкой, -
В ту страну,
Где бригадный сторож ночи
Ходит, бережет весну;
Где полуночный учетчик
На учете;
В ту страну,
Где на льдинах не застонешь,
Ждешь победы, не беды;
В ту страну,
Где я погоныш
Воздуха, земли, воды;
В ту страну,
Где на прощанье
Я скажу не „до свиданья" -
Здравствуй, партизана дочь!
А на веках поневоле
Встанет ночь. Ночное поле.
Поле. Полевая ночь.




             ПУТЬ

Заколачиваю новую звезду -
Стучу по заклепке или по кромкам,
Все мне кажется, что я иду,
Через планету иду к потомкам.
Меня обдувают поля, города,
Колосьями, лесом шумит вода,
В море вонзается птичий клюв,
Словно пытается унести
Синий кусок моего пути.
И, тросы струнами натянув,
Элинги вздрагивают, храня
Возможность музыки небывалой.
Как пароходы, плывут вокзалы:
Звонки или склянки вокруг меня?
Меня обдувают лихие марши -
Пение дымогарных труб!
И на слова все более скуп, -
С каждым шагом все старше и старше.
Иду я сквозь встречи и расставания,
Хотя под мной — доска рештованья,
Или дно какой-нибудь мусорной баржи.
И пусть я любимой моей не люб -
Не меня ли в товарище любит она?
Общая у нас каша и общий суп,
И дорога у нас одна!..
И, вылезая из трюма, я расспрашиваю цех -
Друзей по усталости, по пути:
- Кто сегодня, товарищи, впереди всех?
Я хочу еще дальше пройти!