Любви! А. Пушкин Граф Нулин A. Pushkin Count Nulin

Ко Дню всех влюблённых!

Александр Пушкин «Граф Нулин»

Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.
Выходит барин на крыльцо;
Всё, подбочась, обозревает,
Его довольное лицо
Приятной важностью сияет.
Чекмень затянутый на нём,
Турецкой нож за кушаком,
За пазухой во фляжке ром,
И рог на бронзовой цепочке.
В ночном чепце, в одном платочке,
Глазами сонными жена
Сердито смотрит из окна
На сбор, на псарную тревогу…
Вот мужу подвели коня;
Он холку хвать и в стремя ногу,
Кричит жене: не жди меня!
И выезжает на дорогу.

В последних числах сентября
(Презренной прозой говоря)
В деревне скучно: грязь, ненастье,
Осенний ветер, мелкой снег,
Да вой волков; но то-то счастье
Охотнику! Не зная нег,
В отъезжем поле он гарцует,
Везде находит свой ночлег,
Бранится, мокнет и пирует
Опустошительный набег.

А что же делает супруга
Одна в отсутствии супруга?
Занятий мало ль есть у ней:
Грибы солить, кормить гусей,
Заказывать обед и ужин,
В анбар и в погреб заглянуть,
Хозяйки глаз повсюду нужен;
Он вмиг заметит что-нибудь.

К несчастью, героиня наша…
(Ах! я забыл ей имя дать.
Муж просто звал ее: Наташа,
Но мы — мы будем называть:
Наталья Павловна) к несчастью,
Наталья Павловна совсем
Своей хозяйственною частью
Не занималася; затем,
Что не в отеческом законе
Она воспитана была,
А в благородном пансионе
У эмигрантки Фальбала.

Она сидит перед окном.
Пред ней открыт четвертый том
Сентиментального романа:
Любовь Элизы и Армана,
Иль переписка двух семей.
Роман классической, старинный,
Отменно длинный, длинный, длинный,
Нравоучительный и чинный,
Без романтических затей.
Наталья Павловна сначала
Его внимательно читала,
Но скоро как-то развлеклась
Перед окном возникшей дракой
Козла с дворовою собакой
И ею тихо занялась.
Кругом мальчишки хохотали.
Меж тем печально, под окном,
Индейки с криком выступали
Вослед за мокрым петухом.
Три утки полоскались в луже,
Шла баба через грязный двор
Белье повесить на забор,
Погода становилась хуже —
Казалось, снег идти хотел…
Вдруг колокольчик зазвенел.

Кто долго жил в глуши печальной,
Друзья, тот верно знает сам,
Как сильно колокольчик дальный
Порой волнует сердце нам.
Не друг ли едет запоздалый,
Товарищ юности удалой?..
Уж не она ли?.. Боже мой!
Вот ближе, ближе… сердце бьётся…
Но мимо, мимо звук несётся,
Слабей…. и смолкнул за горой.

Наталья Павловна к балкону
Бежит обрадована звону,
Глядит и видит: за рекой,
У мельницы, коляска скачет.
Вот на мосту — к нам точно! нет;
Поворотила влево. Вслед
Она глядит и чуть не плачет.

Но вдруг — о радость! косогор —
Коляска на бок. — «Филька, Васька!
Кто там? скорей! вон там коляска.
Сей час везти ее на двор
И барина просить обедать!
Да жив ли он? беги проведать,
Скорей, скорей!..»

Слуга бежит.
Наталья Павловна спешит
Взбить пышный локон, шаль накинуть,
Задернуть завес, стул подвинуть,
И ждет. «Да скоро ль, мой творец?»
Вот едут, едут наконец.
Забрызганный в дороге дальной,
Опасно раненый, печальный
Кой-как тащится экипаж.
Вслед барин молодой хромает.
Слуга-француз не унывает
И говорит: allons, courage!
Вот у крыльца, вот в сени входят.
Покаместь барину теперь
Покой особенный отводят
И настежь отворяют дверь —
Пока Picard шумит, хлопочет,
И барин одеваться хочет,
Сказать ли вам, кто он таков?
Граф Нулин из чужих краёв,
Где промотал он в вихре моды
Свои грядущие доходы.
Себя казать, как чудный зверь,
В Петрополь едет он теперь
С запасом фраков и жилетов,
Шляп, вееров, плащей, корсетов,
Булавок, запонок, лорнетов,
Цветных платков, чулков, а jour,
С ужасной книжкою Гизота,
С тетрадью злых карикатур,
С романом новым Вальтер-Скотта,
С bon-mots парижского двора,
С последней песней Беранжера,
С мотивами Россини, Пера,
Et cetera, et cetera.

Уж стол накрыт. Давно пора;
Хозяйка ждет нетерпеливо.
Дверь отворилась. Входит граф;
Наталья Павловна, привстав,
Осведомляется учтиво,
Каков он? что нога его?
Граф отвечает: ничего.
Идут за стол. Вот он садится,
К ней подвигает свой прибор
И начинает разговор,
Святую Русь бранит, дивится,
Как можно жить в ее снегах,
Жалеет о Париже страх…
«А что театр?» — О! сиротеет,
C’est bien mauvais, ;a fait piti;
Тальма совсем оглох, слабеет,
И мамзель Марс — увы! стареет…
За то Потье, le grand Potier!
Он славу прежнюю в народе
Доныне поддержал один. —
Какой писатель нынче в моде?
— Всё d’Arlincourt и Ламартин. —
«У нас им также подражают».
— Нет? право? так у нас умы
Уж развиваться начинают?
Дай бог, чтоб просветились мы! —
«Как тальи носят?» — Очень низко,
Почти до… вот, по этих пор.
Позвольте видеть ваш убор…
Так: рюши, банты…. здесь узор….
Всё это к моде очень близко. —
«Мы получаем Телеграф».
— Ага!.. Хотите ли послушать
Прелестный водевиль? — И граф
Поет. «Да, граф, извольте ж кушать».
— Я сыт и так….
Изо стола
Встают. Хозяйка молодая
Черезвычайно весела.
Граф, о Париже забывая,
Дивится: как она мила!
Проходит вечер неприметно;
Граф сам не свой. Хозяйки взор
То выражается приветно,
То вдруг потуплен безответно….
Глядишь — и полночь вдруг на двор.
Давно храпит слуга в передней,
Давно поёт петух соседний,
В чугунну доску сторож бьёт;
В гостиной свечки догорели.
Наталья Павловна встаёт:
«Пора, прощайте: ждут постели.
Приятный сон»…. С досадой встав,
Полувлюблённый, нежный граф
Целует руку ей — и что же?
Куда кокетство не ведёт?
Проказница — прости ей, боже! —
Тихонько графу руку жмёт.

Наталья Павловна раздета;
Стоит Параша перед ней.
Друзья мои, Параша эта
Наперсница ее затей;
Шьёт, моет, вести переносит,
Изношенных капотов просит,
Порою с барином шалит,
Порой на барина кричит,
И лжёт пред барыней отважно.
Теперь она толкует важно
О графе, о делах его,
Не пропускает ничего,
Бог весть, разведать как успела.
Но госпожа ей наконец
Сказала: «полно, надоела!»
Спросила кофту и чепец,
Легла и выдти вон велела.

Своим французом между тем
И граф раздет уже совсем.
Ложится он, сигару просит,
Monsieur Picard ему приносит
Графин, серебряный стакан,
Сигару, бронзовый светильник,
Щипцы с пружиною, будильник
И неразрезанный* роман.

В постеле лёжа, Вальтер-Скотта
Глазами пробегает он.
Но граф душевно развлечён…
Неугомонная забота
Его тревожит; мыслит он:
«Неужто вправду я влюблён?
Что, если можно?.. вот забавно!
Однако ж это было б славно.
Я, кажется, хозяйке мил» —
И Нулин свечку погасил.

Несносный жар его объемлет,
Не спится графу. Бес не дремлет
И дразнит грешною мечтой
В нём чувства. Пылкой наш герой
Воображает очень живо
Хозяйки взор красноречивый,
Довольно круглый, полный стан,
Приятный голос, прямо женской,
Лица румянец деревенской —
Здоровье краше всех румян.
Он помнит кончик ножки нежной,
Он помнит: точно, точно так!
Она ему рукой небрежной
Пожала руку; он дурак,
Он должен бы остаться с нею —
Ловить минутную затею.
Но время не ушло. Теперь
Отворена конечно дверь…
И тотчас, на плеча накинув
Свой пёстрый шёлковый халат
И стул в потёмках опрокинув,
В надежде сладостных наград,
К Лукреции Тарквиний новый
Отправился на всё готовый.

Так иногда лукавый кот,
Жеманный баловень служанки,
За мышью крадется с лежанки:
Украдкой, медленно идёт,
Полузажмурясь подступает,
Свернётся в ком, хвостом играет,
Разинет когти хитрых лап —
И вдруг бедняжку цап-царап.

Влюблённый граф в потёмках бродит,
Дорогу ощупью находит.
Желаньем пламенным томим,
Едва дыханье переводит —
Трепещет, если пол под ним
Вдруг заскрыпит… вот он подходит
К заветной двери и слегка
Жмёт ручку медного замка;
Дверь тихо, тихо уступает….
Он смотрит: лампа чуть горит
И бледно спальню освещает…
Хозяйка мирно почивает,
Иль притворяется, что спит.

Он входит, медлит, отступает —
И вдруг упал к её ногам…
Она… Теперь, с их позволенья,
Прошу я петербургских дам
Представить ужас пробужденья
Натальи Павловны моей
И разрешить, что делать ей?

Она, открыв глаза большие,
Глядит на графа — наш герой
Ей сыплет чувства выписные
И дерзновенною рукой
Коснуться хочет одеяла…
Совсем смутив её сначала…
Но тут опомнилась она,
И гнева гордого полна,
А впрочем, может быть, и страха,
Она Тарквинию с размаха
Дает — пощечину. Да, да,
Пощечину, да ведь какую!

Сгорел граф Нулин от стыда,
Обиду проглотив такую.
Не знаю, чем бы кончил он,
Досадой страшною пылая —
Но шпиц косматый, вдруг залая,
Прервал Параши крепкой сон.
Услышав граф ее походку
И проклиная свой ночлег
И своенравную красотку,
В постыдный обратился бег.

Как он, хозяйка и Параша
Проводят остальную ночь,
Воображайте. Воля ваша,
Я не намерен вам помочь.

Восстав поутру молчаливо,
Граф одевается лениво,
Отделкой розовых ногтей
Зевая занялся небрежно,
И галстук вяжет неприлежно,
И мокрой щёткою своей
Не гладит стриженых кудрей.
О чём он думает — не знаю;
Но вот его позвали к чаю.
Что делать? Граф, преодолев
Неловкой стыд и тайный гнев,
Идёт.
Проказница младая,
Насмешливый потупя взор
И губки алые кусая,
Заводит скромно разговор
О том, о сём. Сперва смущённый,
Но постепенно ободрённый,
С улыбкой отвечает он.
Получаса не проходило,
Уж он и шутит очень мило,
И чуть ли снова не влюблён.
Вдруг шум в передней. Входят. Кто же?
«Наташа, здравствуй.» — Ах, мой боже….
Граф, вот мой муж. Душа моя,
Граф Нулин. —«Рад сердечно я….
Какая скверная погода….
У кузницы я видел ваш
Совсем готовый экипаж. . .
Наташа! там у огорода
Мы затравили русака…
Эй! водки! Граф, прошу отведать.
Прислали нам издалека…
Вы с нами будете обедать?»
— Не знаю, право; я спешу. —
«И, полно, граф, я вас прошу.
Жена и я, гостям мы рады.
Нет, граф, останьтесь!»
Но с досады
И все надежды потеряв,
Упрямится печальный граф.
Уж подкрепив себя стаканом,
Пикар крехтит за чемоданом.
Уже к коляске двое слуг
Несут привинчивать сундук.
К крыльцу подвезена коляска,
Пикар всё скоро уложил,
И граф уехал. Тем и сказка
Могла бы кончиться, друзья;
Но слова два прибавлю я.

Когда коляска ускакала,
Жена всё мужу рассказала
И подвиг графа моего
Всему соседству описала.
Но кто же более всего
С Натальей Павловной смеялся?
Не угадать вам. Почему ж?
Муж? — Как не так! совсем не муж.
Он очень этим оскорблялся,
Он говорил, что граф дурак,
Молокосос; что если так,
То графа он визжать заставит,
Что псами он его затравит.
Смеялся Лидин, их сосед,
Помещик двадцати трех лет.

Теперь мы можем справедливо
Сказать, что в наши времена
Супругу верная жена,
Друзья мои, совсем не диво.

1825

*Во времена Пушкина книги и журналы продавались с неразрезанными страницами, это означало, что эти книги до продажи никто не читал.
Покупатель приносил книгу домой и сам разрезал сгибы, отделяя страницы одну от другой. (примечание переводчика)

**

Happy Valentine's Day!

Alexander Pushkin «Count Nulin»

Here, the time comes! The horns blare loud;
The hound masters are in hunting gear,
At dawn, astride their horses proud,
The greyhounds leap within their packs near.
Barin onto the porch does pace,
With his arms akimbo, surveying -
Everything; and his pleased face
With pretty dignity is raying.
The chekmen's fastened on him tight,
A Turkish knife in his belt, wide,
On chest, a flask with rum inside,
And the horn hangs on a bronze chain.
In nightcap beneath a headscarf main,
With sleepy eyes and grudge abrim,
His wife looks through pane-glass at him,
At hunters and at each barking hound...
A horse is brought to her spouse here;
He puts his foot in stirrup to mount,
With these words: "Don't wait for me, dear!"
He's riding out onto the road's ground.

September's drawing to a close,
(If speaking with a scorned prose):
The village bores: mud's over measure,
An autumn wind with light snow whirls,
Wolves howl; but all's to hunter's pleasure!
Not used to basking in soft halls,
He gallops through open fields, finding
A shelter, wherever he sees,
He quarrels, gets soaked, and feasts, binding
To ravaging raid, hunters' bliss.

What's the spouse busy with, in the house,
Alone, in the absence of her spouse?
She has so many chores to do:
She pickles mushrooms, feeds geese too,
She has to order lunch, dinner, ware,
She peeks into cellar, barn, stall,
A mistress' eye's needed everywhere;
Instantly it notices all.

Unfortunately, our heroine main...
(Ah, to give her name, I forgot:
Her husband calls her: Natasha plain,
But we — we'll call her, not that short:
But Natalya Pavlovna), dear,
Unfortunately, I recall,
She didn’t run the household here,
She couldn’t manage it at all;
Because she wasn't brought up truly
By her dad's law; she had been sent
To noble boarding house for schooling,
At ma'am Falbala, emigrant.

She sits by the window, at home,
Before her's open the fourth tome
Of Eliza and Arman lovers'
Sentimental novel; love hovers
In two families’ each letter,
An old, classic novel of both those,
It is long, long, long, it goes, goes, goes,
Though to moral decency it's close,
With no spoony fun, so better.
Natalya Pavlovna, at first,
Read it, with no even a line lost,
Soon her attention turned to hum,
Just outside the window — a fight broke
Of a yard dog and goat, not in joke;
She witnessed happening with calm.

The boys were laughing loud all around.
Below the window sadly passed
The turkeys with a deep cackling sound,
Following the wet cock at last.
Three ducks were splashing in a puddle,
A woman crossed the dirty yard
To hang laundry on a fence, but
Weather was getting worse, did muddle —
It seemed it was about to snow...
At once, was heard a bell ring row.

Who long has dwelt in a shelter drear,
He knows, my friends, himself the truth,
How deep, a distant bell, when you hear,
Stirs our hearts, both and it can soothe.
Is it riding a friend belated,
A mate of youth, dashing, elated?..
Could it be her bell?.. Oh, Lord's will!
It comes, comes closer ... my heart's beating...
But ran past, became weak... and fleeting,
Faded away behind the hill.

Natalya Pavlovna at once,
Glad of ring, to the balcony runs.
Beyond the river, by the mill,
She sees: a carriage, bouncing, flies.
There on the bridge — comes to us! no;
It turns aside, leftward does go.
She looks after it and almost cries.

Suddenly — oh joy! a hillside —
Carriage... — «Filka, Vaska, hurry!
It fell on its side. Who's that barin?
Bring it to our yard, and invite
Its master so politely to dine!
Run quickly to see, if he is fine?
Hurry! Hurry!»
Heard stomping boots.
Natalya Pavlovna puts
The shawl on shoulders, fluffs her lush hair,
Draws the curtains, and prepares the chair,
"Oh, my God?" She waits, alarming,
At last, they are coming, coming.

The spattered, from the longest journey,
The wounded, with the saddest longing,
The carriage's poor views unfold.
The young man limps, following it though,
His French servant's mood never falls low,
He cheers in French: come on, be bold!
They're through the porch and hallway coming.
While the guest's led to a room bright,
Special one, to be the most calming,
The house's door is opened wide —
While the servant Picard fusses with care,
His master wants to look dressed with glair,
Should I tell you who's Count Nulin?
He comes from foreign lands, truly,
Where in the fashion's whirl he spent.
His future income, and then he went,
To show himself, as wondrous beast,
Towards Petropolis, at least,
With a stock of jackets, tailcoats, hats,
Fans, cloaks, corsets, tie pins, ballet flats,
Handkerchiefs, cufflinks, theatre lorgnettes,
Colored scarves, lace stockings, dress hooks,
With a terrible book by Guizot,
Wicked caricatures' notebooks,
And a new novel by Walter Scott,
With bon mots of Paris' court star,
With the last song of B;ranger, plus,
Rossini’s and Paer's operas,
Et cetera, et cetera.

Table's set, it's time; doors ajar,
Hostess waits restlessly for the guest.
The door swing opens, Count comes in;
Just half-rising, hostess begins
With due politeness her own inquest,
How he feels, about his sore leg.
Count says: nothing to fret, or brag.
They sit at table. He sits, donnish,
To her closer, he moves his place,
And starts to chat in a brisk pace,
He scolds Holy Rus', does astonish,
How the folk can live in her snow,
He pities so for Paris glow...
«What's with theater?» — Oh! orphaned somehow,
C’est bien mauvais, ;a fait piti;,
Talma's gone deaf, weakening now,
Mlle Mars — alas! she gets old to bow...
Still Potier, le grand Potier!
He maintains the old fame just alone,
In people's hearts, up to this day. —
«Which modern writer now is well-known?»
— d'Arlincourt, Lamartine, I say. —
«They're imitated here with a show».
— No? really? so, are our minds set
On development? May God bestow
Enlightment to our every head! —
«Where's the waistline?» — It's very low,
Almost to... right here, low it goes...
Let me see your outfit, suppose —
Pleats, bows... patterns, everything close...
To a new, modern fashion flow. —
«We get Telegraph, among things».
— Aha!.. Now, would you like to hear this...
Lovely vaudeville? — And here Count sings.
«But, oh, Count, do taste our treat, please».
— I'm full…
They from the table rise.
The young hostess like with a joy glows,
With a delight sparkle her eyes;
Forgetting of Paris longing throes,
Count notices: how she is nice!
Evening by the fire slips unseen;
Count's not in himself. Hostess gaze,
Now is so sweet, attracting and keen,
Then, it's downcast, nothing does it mean...
There’s — the yard in a midnight grace.
The servant snores in the hallway loud,
The neighbor’s rooster crows in hens' crowd,
Heard the guard's cast-iron board's beat;
The candles have burned out on their mount,
Natalya Pavlovna, sweet,
Rises: «It's time, bye: beds wait, Count.
A nice dream».... Being vexed, does rise
Half-in-love Count, with eager eyes;
He kisses her hand — and what will occur?
Where can coquetry lead and end?
The minx — Oh, my God, forgive, please, her! —
She's calmly squeezing Count's hand.

Natalya Pavlovna now stands,
Undressed, Parasha's before her.
Maiden Parasha is, my dear friends,
Confidant of hostess' schemes; more,
She does sew, wash linen, news convey,
Ask worn coats, which are given away,
Sometimes she plays with Master well,
Sometimes at Master she does yell,
Before her mistress she lies bravely,
Now she speaks and reasons so gravely
About Count, his affairs, and all,
Here nothing from her view does fall,
God only knows, how she's got to know,
But finally, her mistress says:
"Enough now, I'm tired of you, bring though
A robe and nightcap". Mistress lays
And tells Parasha away to go.

With his French servant Picard's help,
Count’s undressed without any yelp,
He lies in the bed, cozy as far,
Picard, on demand, brings a cigar,
A decanter, silver cup, neat,
A bronze candelabrum, so nice,
Tongs on spring, an alarm clock precise,
And an uncut* novel to read.

Lying in bed, he is just skimming
Through some pages of Walter Scott.
But Count's in more elated thought...
He is in restless worry swimming,
He thinks of that to the heart's sweet:
"Am I in love with her, indeed?
What if it's possible?… funny though!
It will be nice if that's where things go.
Seems, hostess likes me, that does grip". —
Nulin snuffs candles, falls asleep.

Then, an unbearable fever throws
Him into vigil. Fiend doesn't doze,
And teases, with the sinful dreams,
Feelings in him. Hot hero seems
To clearly recall through the night haze
Hostess's eloquent and bright gaze,
Rounded curves of her flesh, not thin,
Her soft voice, with so feminine case.
Natural blush on her country face —
The best blush is health from within.
He recalls the tip of her soft foot,
Exactly, exactly he sees!
She gave him a careless hand, they stood,
She shook his, what a fool he is,
He should have been close, catching her glance —
Also, seizing momentary chance.
But time didn't pass, not a loss,
As the door is open, of course…
At once, on his shoulders he's donning
A motley silk robe, and in haste
Overturning a chair, and longing
For oncoming reward's sweet taste,
Straight to Lucrece, goes Tarquin, the New,
Ready for anything, as it's due.

This is how sometimes a sly cat,
A simpering maid's pet with sharp claws,
Sneaks up to a mouse on his soft paws:
Slowly crawling out of the bed,
Half-closing eyes, the cat advances,
Rolls into a ball, his tail dances,
Extends claws, with them does he play —
And suddenly grabs the prey.

Count in love does in the darkness roam,
By touch he looks for her room at home.
Being in fiery passion's mood,
Barely catches his breath, no humming —
If the wood floor beneath his foot...
Suddenly creaks...here he is coming
Up to the cherished door, he doesn't knock,
Turns softly the handle of brass lock;
The door yields quietly, he tiptoes….
And sees: the lamp is dimly lit,
Filling the bedroom with a pale rose...
Hostess sleeps peacefully, or she shows
Asleep in bed, snow-white and neat.

He enters, retreats, slow further goes —
And, at last, he falls at her feet...
She... Now, only with their permission,
I ask Petersburg's ladies, sweet,
To imagine her, in addition,
Awakened, with her frightened eyes,
What she should do next, to advise.

She with her eyes so wide awaking,
Looks at Count — at first, feeling shy,
He scatters feelings, easy making,
With a daring hand, he does try —
To touch her quilt, and he is rushing...
Confusing her, and she is blushing…

But here she suddenly comes round,
With proud anger, being bound,
Or, maybe, with some fear being filled,
Across the face of Tarquin, who's thrilled,
She slaps — with a so splashy sound,
This slap on his cheek is too unkind!

Burning with shame, this hapless Count
Swallows such a great insult of mind.
Who knows, how fall would have been steep,
He's so vexed from this scene unlucky —
Hadn't a shaggy spitz's sudden barking
Disturbed Parasha's deepest sleep.
Just hearing Parasha's steps, Count curses
Both the place where he spends the night
And the wayward beauty; he forces
Himself to set in ashamed flight.

How hostess and Parasha spend both,
How Count spends, this night's end, you'll say,
It's up to you, to think, to suppose...
I won't help you in any way.

He, rising silent in the morning,
Dresses with his lazy hands, and yawning,
He fusses over his pink nails, but
Carelessly, in the same manner,
He knits his tie, not feeling glamour,
He doesn't stroke his curls, cropped smart,
With his wet brush; in himself shut,
What's he thinking about — I don't know;
But now he's called for tea, he goes slow.
What should be done? Overcoming
Awkward shame, veiled wrath alarming,
He goes.
And the minx, young and naughty,
Casting her mocking eyes down low,
Biting her rosy lips; not haughty,
Starts a plain conversation, though,
About this and that. At first, distraught,
But soon encouraged, responds, somewhat,
With a nice smile of a glad man.
And not even half an hour has passed,
He is cracking quite pretty jokes just,
And he's almost in love again.
Noise in the hallway. Who's coming here?
«Hello, Natasha» — Oh, my God, dear....
Count, here's my spouse. Here's, my soul loved,
Count Nulin. — «Here's my hand ungloved....
Weather turned worse all of a sudden...
Count, your carriage I have seen
Beside the smithy, fixed it's been...
Natasha! Behind our veg garden,
We have hunted down a hare... Hey!
Bring us vodka! Count, I do invite
To try it, sent from far away...
You will join us for a dinner, right?»
— I don’t know; I’m in a hurry. —
«Come on, Count, oh, don't be worry.
My wife and I welcome guests indeed,
Oh no, Count, do stay,
I have to plead».
Having lost hope, he, vexed away,
Refuses stubbornly to stay.
Having drunk a glass of hard, Picard
Tells to pull Count’s trunk into the yard,
Two servants carry Count's trunk fat
Up to the carriage, fixed not bad,
And stands beside the porch already,
Having screwed the trunk, Picard ends.
They're off. But this tale is not ready
To be ended as yet, my friends;
Just a couple of words I’m adding.

When Count rode far from this friendly dwell,
My Count's exploit was described quite well,
Hostess told her spouse about this,
To all the neighbors, then she did tell.
Who nearly fell o'er laughing with…
Natalya Pavlovna along?
I say for sure; you will not guess!
Did her spouse laugh? — Not he! alas.
He would recall this insult for long,
He named Count as a downright fool,
And also, a brat; and he would cool
Count’s filthy passion, forbidden whim,
Count would squeal from dogs set on him.
But neighbor Leedin laughed with glee,
A rich farmer, who's twenty-three.

And we can assert now too much fair,
My friends, remember, what I say,
In these our times, even today,
A faithful wife isn't a wonder rare.

1-14 February, 2026

*In Pushkin's time, books and magazines were sold with uncut pages, meaning they hadn't been read before being sold.
The buyer would bring the book home and cut the folds themselves, separating the pages. (Translator's note)