Олюшка

Посвящается Мирошниковой (Самсоновой) Ольге Сергеевне

За доверие твое, за безусловное,
За поддержку твою, за великую!


«Олюшка»
Повесть в стихах
         
(вступление)
                I
Ненастный день. Луна. Туманно.
Сижу раздумьем окрылен,
и вот, таинственно, нежданно
звонок врывается в мой сон.
Покорный трепетному звуку,
слегка протягиваю руку,
беру мобильник тихо: «Да!
и голос чистый, как вода
журчит застенчиво, но лестно:
«Мне классный наш руководитель
дала ваш номер. Вы учитель
английского, как мне известно?»
«Все так!» – ответил я лениво
на голос нежный и учтивый.
                II
«Хочу добавить лишь немного, –
учтивый голос продолжал –
все говорят, что вы от бога
учитель». Я не ожидал
услышать слов таких тираду,
но как почетную награду,
в свою копилку положил.
Да! Милый голос удружил.
«Однако. Чем могу служить?
Как вас зовут? Тут наши роли
вдруг поменялись: «Имя – Оля.
Я вам звоню чтобы спросить
насчет вакантных мест. Ах, да!
для юных леди есть места.
                III
Назначив дни занятий, время,
простился мило с Олей я
и, скинув вечной скуки бремя,
в прохладу ночи, бытия
лечу орлом на тренировку;
там, с удивительной сноровкой
на стан тугой, широкоплечий
кладу я штангу, но о встрече
не забываю; кто же ты,
чудесный незнакомый голос,
волос роскошных спелый колос
и взор таинственный мечты?
Но полно грезить. За работу!
Мы с ней увидимся в субботу.
                IV
Однако вышла неудача.
Внезапный траурный звонок
прервал занятие. Я плачу
от гнева. Первый наш урок
пропал негаданно, нежданно.
Вот так и в жизни постоянно:
договорился, а потом –
простой безжалостный облом.
Но в чем причина? Все понятно!
«Сынок случайно приболел:
простуда, кашель, много дел -
сказала Оля тихо, внятно.
Тогда до вторника? «До встречи!» -
ответил я в тот тихий вечер.
                V
И вот заветный день – родимый
настал, и радостный звонок
раздался; вместе с сыном Димой
приходит Оля на урок.
«Ах, здрасьте! Здрасьте!» - отвечаю
и тут же быстро замечаю
фигуры стройной дивный стан,
улыбки девственный сафьян
и рядом маленький сынишка.
Снимают куртки не спеша;
а эта Оля хороша…
а Дима – ласковый мальчишка.
Садятся тихо на диван…
Я начинаю свой роман

Happy English (Веселый Английский)
                VI
«Итак, - я мягко начинаю
свой ненавязчивый допрос –
Что привело вас? Понимаю!
Тогда еще один вопрос:
«Вы раньше в школе изучали
язык английский? – и с печалью
вздыхает Оля: «Да, но в школе
учили плохо и тем более,
он мне не нужен был тогда».
«Вполне типичная картина –
тупая школьная рутина –
враг просветлению. Не беда!»
Мы наверстаем сей пробел.» –
я ненавязчиво пропел.
                VII
Вооружившись мягкой книжкой,
я было начал говорить,
но тут восторженно сынишка
прервал мне первой мысли нить.
Взгляд детский, радужно-невинный,
упал на старую картину
с изображением Христа –
возможно это неспроста:
Иисус распятый, Магдалина,
венок терновый возле ног.
«Учитель, что такое Бог?
Где он живет? Сия картина
старинная – я продолжаю.
А бог живет в чертогах Рая».
                VIII
А, ну понятно! - с удивлением
вздыхает Дима – Не пойму –
он продолжает с умилением –
А сколько лет сейчас ему?
Кому? Ну этому. Ну богу!
Тут я задумался немного.
«Бог живет вечно». Вот дела!
Но тут мне Оля помогла:
«Господь повсюду, он все знает
и он нас любит, моя рыбка! -
с изящной любящей улыбкой
нам мама мудро объясняет.
Однако, Димочка, сынок,
нам нужно проводить урок!
                IX
Вздохнул. Как Библию святую
учебник бережно открыв,
читаю медленно, не всуе,
порыв волнения затаив:
«Solutions» - это наш учебник,
листаю плавно, словно требник,
страниц цветной калейдоскоп,
слова, картинки, темы; стоп:
«Учебник - Оксфорд, все задания
даются грамотно вполне.»
На этой на ласковой волне,
как на таинственном свидании
иль в шумном классе под звонок,
мы начинаем наш урок.
                X
Читает Оля очень нежно
несложный текст, потом слова
мы учим тихо, безмятежно,
а после вводная глава,
грамматики сухой таблицы
и чисел звонких вереницы
и дней недели стройный ряд,
но, как в народе говорят,
пора и честь знать – наше время
к концу подходит, в назидание
даю домашнее задание,
прощаюсь мирно; «ногу в стремя»;
такси тихонько подъезжает
и Оля с Димой уезжает.
               

                XI
Так, шаг за шагом, all the autumn, (отэм)
как волны точат камень плит,
по вторникам и по субботам
грызем мы с Олей наш гранит
английских слов декоративных
и правил трудных и противных
для слуха русского; навзрыд
мне Оля часто говорит:
«О, боже! Кругом голова!
Нет четких правил, ударений
и сотни разных исключений
на эти странные слова!
Нет бы по-нашему, по-русски.
Без всякой смысловой нагрузки!»
                XII
Легко в бою, как говорится,
в учении все наоборот –
бой как любовь недолго длится,
учеба же - из года в год,
как нудное стихотворение
или тупое привидение
семейной жизни без любви
и нежной радости в крови.
Однако мы ушли от темы:
вернемся к Олюшке моей,
прошло совсем немного дней
и мы английскую проблему
решили тихо и без боли –
благодаря терпению Оли.
               

                XIII
Как боженька своей десницей
коснулся милого чела,
моя Нимфея – ученица
воспряла духом и дела
пошли на лад без промедления,
и, как святое откровение,
я подытожил наконец:
«Ну, Оля, ну и молодец!»
С каким усердием и жаром
она читает, пишет, учит!
английский вряд ли ей наскучит;
она весьма умна, недаром
Ростов, как славный Благовест, -
Эдем красавиц и невест.
                XIV
Бежит неделя за неделей,
снежок уже запорошил,
не слышно птиц веселых трелей
и ветер хладный закружил.
А мы по-прежнему терзаем
гранит английский: изучаем
талмуд грамматики сухой
и лексики безумный рой.
Ах, Ольга бедная, как нудно
на слух божественно певучий
воспринимать язык трескучий,
слов чехарду; как это трудно,
прослушав, тут же уловить
мудреных слов живую нить.
               

                XV
Но как Спартанцы, по-геройски,
упорства горною рекой,
ломаем мы, что хлеб – по-свойски,
тугой барьер языковой.
Нам часто Дима помогает:
он метким словом заполняет
пробелы в лексике когда
забыли слово мы. О, да!
в начальной школе, как ни странно,
чему-то учат до сих пор,
так, всем ветрам наперекор,
мы с Олей движемся спонтанно
к главе шестой с поддержкой сына.
Димуля, ты наш молодчина!
                XVI
Уж Новый год стучится в сени;
ночной, морозный небосклон
зажег салют, а в воскресенье,
как ласковый январский сон
узором радужным, что кошка
по стеклам мерзлого окошка
мороз крещенский пробежал.
Под грудой снежных покрывал
земля и речка тихо дремлет,
деревья сонные стоят
богатырями в длинный ряд
вдоль улиц и спокойно внемлют
лишь ветра хладному дыханию,
как тихому в любви признанию.
               

                XVII   
Гляжу в окно и цепенею
от этой снежной красоты,
вздыхаю медленно и млею.
Но где ты Оля. Где же ты?
Она в Ростове, к сожалению.
в своем наследственном имении,
с друзьями, папой, сыном Димой,
с сестрой красивой и любимой
справляет тихо Новый год.
Шампанское рекою льется.
когда же Оля к нам вернется
и на занятие придет?
Уж скоро. Не горюй, мой сладкий!
Готовь цветы и шоколадки!
         
Культурная программа (Culture events)      
                XVIII
Вернулась Оля из Ростова
с сынулей Димой наконец,
Январь. Морозно и мы снова
английский учим. Молодец!
Без лишних слов напоминания
все до единого задания
готовы к сроку. Путь не близкий
до завершения и английский
язык довольно непростой.
Быстрее срочной телеграммы
расширить нам пора программу
и перебраться в мир иной –
искусства мир, истории фактов,
картин, музейных артефактов.
                XIX
Наш первый выбор громом пал
на Оружейную Палату –
величественный тронный зал.
Вокруг доспехи, ружья, злато
времен Петра, Екатерины:
потиры, троны и картины,
часы, иконы, самоцветы,
сервиз столовый – чудо света:
Рентген и Карл Фаберже,
предметы быта из церквей,
кареты пышные царей
и купидоны в неглиже
на фоне ярких аметистов,
и толпы шумные туристов.
                XX
Мечи и рыцари из стали
на бронированном коне;
но мы немного подустали,
пора покушать в тишине.
Димуля счастлив, Оля тоже.
Идем в кафе и в мягкой ложе
садимся, делаем заказ:
«Димуля, в следующий раз
мы едем прямо в галерею.
Да, в Третьяковскую конечно,
Ура, Мамуля!» И сердечно
целует Олю он. Старею,
когда-то я был так же мал
и маму нежно целовал.
               

                XXI
И снова траурный английский:
слова, чудные идиомы,
но воскресенье уже близко
и едем мы из опять из дома
в Центральный наш универмаг,
где, как великий белый маг
вожу я Олю тут и там
по разным модным бутикам:
от Валентино до Диора,
от Сен Лоран и до Шанели.
От этой модной канители
устали мы и очень скоро
встречает нас закусок шквал
и ресторана тихий зал.
                XXII
И вот весна шумит листвой;
в лазурном небе птичьи хор
поет и ласковой волной
журчит ручей; сосновый бор,
поляны светлые дубрав,
наполнил вешний запах трав,
и пестрые ковры цветов
в чертогах парков и садов
покрыли девственную землю.
Май теплым выдался на радость;
весны божественная сладость
пленяет взор мой, и я внемлю,
волшебным голосам природы,
забыв тревоги и невзгоды.
                XXIII

К концу подходит год учебный
и Оля с Димой уезжает
на отдых долгий и целебный
в Ростов. Там Оля продолжает
трудиться, рук не покладая,
и днем и по ночам. Я знаю,
как долго и порой несладко
открыть рабочую площадку:
собрать все эти документы,
учесть детали и при том
не ошибиться, а потом
распределить доход до цента,
усердно, грамотно работать,
ну и конечно заработать.
                XXIV
Настал июль. Вернулась Оля.
Жара распахивает дверь,
ромашками белеет поле,
в Кусково едем мы теперь.
Приют блаженства и отрады:
в цветах зеленые ограды,
дворца прекрасного фасад,
аллеи парка, летний сад,
пруд бирюзово-серебристый,
вдали густой тенистый лес
и рай волнительный небес,
и аромат цветов; туристы
гуляют мирно по аллеям
подобно сказочным Нимфеям.
                XXV


Мы тихо, медленно гуляем
под изумрудною листвой,
беседуем, слегка вздыхаем
и, наслаждаясь тишиной,
бредем дорожкой до конца
и там, у самого дворца,
садимся плавно на скамейку,
а после, вместе с шумной змейкой
туристов мы заходим зал:
колонны, мебель, гобелены,
сервиз старинный и все стены
в картинах. Кто их написал?
Здесь у часов в просторном холле
я сделал первый снимок Оли.
                XXVI
Второй у мраморной колонны
на фоне зеркала, затем
в величественном зале тронном
и возле белых хризантем.
Ах, Оля, как же ты прекрасна
средь залов пышных и атласных
княгиней тихо ходишь ты,
как символ русской красоты
неувядающей и нежной.
Но нам пора! Мы покидаем
Дворец изысканный, вздыхаем,
и по аллее белоснежной
идем к такси. Мотора вой
и мы уже летим домой.
               


В Храме Христа Спасителя            
                XXVII
Одним июльским воскресеньем
мы с Олюшкой, довольно рано,
с молитвой тихой во спасение
души от мук, с подругой Яной,
собрались ехать в Храм Христа
возможно это неспроста,
машину без кондиционера
подали – козни Люцифера,
чтобы в великих храм святой
нам на молебен не попасть.
Однако Вельзевула власть
нам не помеха, ангел мой
с совета мудрой, милой Яны
прислал нам тачку без изъяна.
                XXVIII
Кондиционер прохладно дует,
летят равнины за окном
подруги весело воркуют
между собой о том, о сем;
и я, как гордый буревестник
с водителем на первом кресле,
мечтой о рае окрылен,
вкушаю трепетно музон.
Мы подъезжаем. Перед нами
архитектурная мечта.
О Боже, что за красота!
С пятью златыми куполами,
чаруя наш усталый взор,
белеет сказочный собор.
               
              XXIX
Выходим тихо их машины,
степенно, медленно идем,
как с дочками купец с картины
в костюме темно голубом
шагаю я под ручку плавно;
ах как приятно и забавно –
как в старину седой купец
ведет красавиц под венец.
Встречает нас прохлада храма,
две ласковые чудо-дочки
надели легкие платочки,
перекрестились тихо, прямо
прошли под мраморные своды
чертога рая и свободы.
                XXX
И вот я вижу отражение
улыбки своего лица –
все это плод воображения
про милых дочек и купца.
Я просто тихо замечтался
в машине – книжек начитался
про меценатов. Ну, довольно!
Простите мне мой грех фривольный!
У храма люди, птичьи трели
и солнце светит, а потом
красавец в темно голубом
костюме, рядом две модели
заходят в храм в платочках белых
с улыбкой набожной, несмелой.
                XXXI

Примерно так все это было:
Просторный зал, алтарь златой,
иконы, пономарь с кадилом
и запах ладана живой.
Люблю я храмов атмосферу,
святую проповедь и веру
в Иисуса Нашего Христа.
Всей нашей жизни суета
не стоит и гроша пред богом
с его любовью к милым чадам;
их жизнь меж раем или адом
в уме мирском весьма убогом
они стяжают только сами
своими грешными делами.
                XXXII
Однако нам пора вернуться
к моделям юным, а потом
к красавцу с ясной Голливудской
улыбкой в темно голубом
костюме. Кто же он, друзья?
Брутальный мачо – это я,
ну а модели, как ни странно –
это конечно Оля с Яной.
Два нежных ангела с иконы
сошли в великий храм земной
и тихо шествуют за мной
по людным залам; купидоны
на них глазеют и горят
глаза святых у алтаря.
              XXXIII


При свете трепетном лампады
все тихо молятся кругом,
блаженство нежным водопадом
нисходит тихо к ним и в нем
как будто слышен голос милый:
«Мой ангел, я тебя любила
всю жизнь. Мой верный небожитеь,
вернись в небесную обитель.
«Вернусь!» – я трепетно вздыхаю
и плавно, мирно продолжаю
свой зачарованных обход
святого храма. Яна с Олей
купили свечки. В тихом холле
толпится, кашляет народ.
Крестясь в молитвах прихожане
блуждают словно на экране.
                XXXIV
Я, Оля, Яна тоже бродим:
где свечку ставим, где мольбой
спасения просим иль находим
иконостас и лик святой
на нас глядит с небес блаженно.
Все так прекрасно, вдохновенно
в чертогах бога, по которым
мы мирно ходим. Очень скоро
устав слегка мои подруги
присели на скамью, сомкнули
прекрасны очи и уснули
в молитве внутренней под звуки
волшебной трели сердца, рая.
Вот, вот она любовь святая!
                XXXV
Встаем, пора на выход, чинно
выходим в холл и здесь, не всуе,
у лестницы крутой, старинной
проход – площадку смотровую
он обозначил; Яна с Олей
и я конечно тихим кролем
плывем наверх под облака;
для ног красавца – старика
путь сей ступенчатый и шаткий
весьма непрост, но я не плачу
и вот решив свою задачу,
мы выплываем на площадку.
Предел блаженства. Ах, Москва!
Любовь и кругом голова!
                XXXVI
Здесь на площадке смотровой
мы постояли пол часа.
Простор бескрайний, неземной
и легкий ветер в волосах
гуляет плавно невидимкой,
а после пары быстрых снимков
спустились мы обратно в зал.
Да, я немного подустал!
Все трое – Оля, я и Яна
идем в кафе и, как в кино:
десерт, закуски и вино;
а сразу после ресторана
расходимся. Тут я замечу:
Мы в ресторан, Яна на встречу.
               


                XXXVII
Последним пунктом назначения
в музейном мире был поход
на Третьяковку. Без сомнения,
он стал жемчужиной в тот год.
Как депутат в Московской Думе,
я в белом клетчатом костюме,
а Оля в платье – так легка,
как дуновение ветерка.
Опять такси, шоссе, аллея,
день, как шампанское, икристый
и жигулями рой туристов
толпится в сенях галереи,
а мы роскошным Шевролетом
стоим у кассы за билетом.
                XXXVIII
В просторных залах Третьяковки
гудят туристов голоса,
костюмы, джинсы и кроссовки
снуют, восторженно глаза
скользят по статуям, картинам.
По залам светлым и старинным
Мы с Олей движемся степенно:
Брюллов, Поленов и Грабарь,
Кустодиев; картины встарь
писали лучше несомненно:
шедевры русских мастеров
понятны публике без слов.
                XXXIX
Фотографическое сходство,
палитра дивная, сюжет
без слез, абстрактного уродства
на незатейливый предмет.
А почему? Культура, нравы,
искусства жизнь не ради славы
и легких денег в мире бренном,
как наш – пустой, но современный.
Меж тем я сделал снимок Оли
на фоне знатной баронессы,
морской волны, густого леса,
крестьянки юной в летнем поле.
Ах, Оля – всем князьям под стать.
С тебя картины бы писать!
                XL
И вот последний зал огромный:
вдали, что горный Назарет,
великий Врубель; тихо, скромно,
стоит мой бледный силуэт
на фоне радужной мозаики;
туристов розовые стайки,
по залу бегло тут и там
снуют за нами попятам.
Конец экскурсии и быстро
мы с Олей покидаем залы –
нам стрелка выход указала,
она графиней, я министром
выходим. Синева небес.
Кафе сиреневый навес.
                XLI
Салаты, легкие закуски
И говор публики хмельной.
Кто по-армянски, кто по-русски,
язык оттачивает свой
пустым застольным разговором.
Все так обычно: сплетни, споры
и легкий чистый детских смех.
Мы с Олей, пригубив мартини
о жизни поболтали; ныне
так много сладостных утех.
Тут на волне вечерней неги
я шепотом сказал: «Онегин».
                XLII
Закончив ланч, мы тихо встали,
прошли аллеей мимо вязов
до набережной; на причале
у будки кассы долговязой
мы с Олей сели в белый катер,
и вот выходим на фарватер
и плавно катим по волне.
Направо Кремль, в стороне
дома с фамильными гербами,
особняков безбрежный ряд,
и караван машин подряд
летит галопом вровень с нами,
и ветер на речном раздолье
гуляет под улыбку Оли.
                XLIII
Конец прогулки. Катер плавно
подходит к пирсу. Налегке
выходим мы. Ах, как же славно,
мы прогулялись по реке.
Дорогой той же вдоль аллеи
идем обратно, но быстрее,
квартала два. Да, дверь открыта,
и вот простор Tuta-La-Vita
встречает нас веселым звоном
бокалов, блюд и голосов,
верандой с дюжиной столов,
певицей с черным микрофоном
и песней. Мягкий баритон
ласкает слух и клонит в сон.
                XLIX
И вот вечерняя прохлада
сменяет жаркий летний день:
огней столичных серенада,
и звезд восторженная сень.
Под ритмы медленного блюза
мы пьем мартини. Как медуза
я разомлел от алкоголя,
и рядом ласковая Оля
мне что-то шепчет улыбаясь.
Ланиты тронуты румянцем
и нежный взор ее багрянцем
горит. Я тихо наслаждаюсь,
ах, как божественна она
под легким действием вина.
                L
Два ночи. Музыка стихает.
Нас ждет такси у переулка.
Садимся, Олюшка вздыхает
и в путь. Стремительно и гулко
летит казенный Хиюндай
в поселок дальний – мирный край
коттеджей под Зеленоградом.
Навстречу тачки крупным градом
летят в пылу ночных огней
за очарованным окном,
и Оля дремлет детским сном
на заднем кресле, вместе с ней
ночь тихо дремлет под луной.
Простились мы. Лечу домой!
                LI
Конец июля. Ночь глухая.
Вдали фонтаны, гладь пруда,
и я безмолвно выплываю
аллеей гладкой, как вода.
В Ростове Оля, как и прежде
она в работе и надежде
площадку новую открыть,
и чтобы долго не грустить
я тоже взялся за работу.
Однако поприще мое –
волшебной рифмы мумие,
а не машины. Так, в субботу
без промедления, так сказать,
я сел «Онегина» писать.
                LII
«Мой дядя самых честных правил,
когда не в шутку занемог» -
я начал бегло и добавил
еще десяток беглых строк.
Потом я также мимолетно
и даже как-то беззаботно
расправил следующий сонет.
Его воздушный силуэт
лег трепетной вуалью слов
на ослепительном экране.
«Еще один сонет в кармане!» -
подумал я. Как богослов
в молитве перед алтарем
слагал я рифмы день за днем.
                LIII
Надеюсь, мой читатель, тему
ты понял по моей строке.
Я начал перевод поэмы
на иностранном языке.
Вернее, это был роман,
большой, как Тихий океан;
красивый, как собор Софийский;
ну а язык – родной английский.
Поэт - наш Пушкин Александр,
роман в стихах из двух частей
и восьми глав. В пылу страстей,
я словно юный Ихтиандр
ушел в работу с головой
над книгой этой неземной.
                LIV
Однако должен я признать,
перевести ее - проблема,
роман придется написать
с нуля, как райский сад Эдема
взрастить великое творение
на языке чужом. Знамение
мне было свыше в том, что я
создам «Онегина», друзья.
Ключом к разгадке тайны века
послужит мой природный дар
писать стихи. Он, как нектар
и божий глас для человека.
Короче, должен я писать
стихами Пушкину под стать.
               
                LV
Конечно я не гениален,
как Пушкин наш когда-то был,
не так талантлив, уникален,
не так умен, ведь он любил
всем сердцем пылкого поэта
до глубины души; за это
и был предательски убит.
Хотя великий гений спит
во мраке каменной могилы,
его великий дух поныне
живет в его великом сыне
и обретает плоть и силы
для новой битвы на века
в стихах его ученика.
                LVI
Ты догадался, мой читатель,
и сын его, и ученик –
это не я – пустой мечтатель,
а дара Пушкина родник,
что пестует поэтов рой
своей любви живой водой.
Я лишь ремесленник – мыслитель
и юных дев соблазнитель
воздушной рифмой хитрых слов;
лукавый рифмоплет, не более.
Однако же вернемся к Оле!
Как наша нимфа поживает
и с кем в Ростове отдыхает?
                LVII
Конечно с милым сыном Димой,
с подругой в летнем ресторане;
с коллегами, с сестрой любимой,
на пляже или на диване
с волшебным томиком стихов.
Как много теплых нежных слов
теперь я часто слышу в трубку.
Когда же ты, моя голубка,
вернешься с берегов лазурных?
Когда твой стан прекрасный, гибкий,
нежнейший мак твоей улыбки
и океан очей гламурных
развеет грусть мою немую?
Страдаю, плачу и тоскую!
                LVIII
Шучу конечно. Все иначе.
Я не умею тосковать.
Поставив новую задачу,
я начинаю разрешать
ее в привычном ритме снова.
При сем, как истый Казанова,
мечтаю с Олей потусить –
мартини рюмку пропустить
обнять ее, как папа дочку,
непринужденно поболтать
в кафе столичном, заказать
такси домой и, чмокнув в щечку,
как лорд английский между прочим,
ей пожелать спокойной ночи.
                LIX
Уж пыльный август заступает
на свой заслуженный дозор;
и дождик часто начинает
прохладный беглый разговор
своим игривым легким альтом
с листвой и пепельным асфальтом.
Я не во сне, а наяву,
закончив первую главу,
мгновенно взялся за вторую.
Еще каких-то пару дней
и я опять увижусь с ней,
о ком так трепетно тоскую –
с прекрасной, горячо любимой
подругой Олюшкой и с Димой.
                LX
Она в Москве. Мы продолжаем
учить английский и притом
культурно, мило отдыхаем
в кафе в субботу вечерком.
Меж тем победоносно сбрую
надел я на главу вторую
и в бой, решающий стремглав,
на покорение новых глав
помчался волком я по следу.
Пишу, как бог – без словаря,
и вот, к исходу сентября
я снова праздную победу.
Еще одна глава в бою
слагает голову свою.
                LXI
Сентябрь. На календаре
уже 20-е число,
а как известно, в сентябре
родился я всему назло.
Влад, Оля, Дима в воскресенье
мое справляем день рождения.
Прекрасный день. Tuta-la-Vita
опять встречает нашу свиту;
и снова черный микрофон,
мартини, легкие закуски,
по-итальянски и по-русски,
нам подают под саксофон.
Прохлада вечера, аллея
и я задумчиво говею.
               LXII
Окончен бал. Обнявшись нежно
мы разъезжаемся опять –
Влад на метро, мы в белоснежном
ночном такси. Сырая гладь
шоссе и море фонарей.
Домой, домой, домой скорей!
С таким же рвением и жаром
я штурмом взял одним ударом
главы четвертой бастион.
Как Петр Первый под Полтавой
орел мой пламенный – двуглавый
взошел стремительно на трон
святого града первой части
в порыве радости и страсти.
                LXIII
И вот зима стучится в сени,
снежок запорошил слегка,
листва опала, ночи тени
сменили день, издалека
дыхание первого мороза
коснулось леса, на березах
искрится иней, корка льда
покрыла ночью гладь пруда.
Год новый на оленях мчится:
пора каникул, детвора
в снежки играет и с утра
народ с похмелья веселится,
а к вечеру опять гурьбою
валит на холод с перепоя.
                LXIV
А где же Оля? Где же Дима?
Они покинули Москву,
оставив след неизгладимый
в душе поэта. Я реву,
слеза катится за слезою.
Зачем рассталась ты со мною
на целых долгих две недели!
Опять шучу! Лежу в постели
с тугим наушником в ушах,
в блаженстве тихом медитации
я поглощаю эманации
восторга словно падишах
в гареме, на янтарном ложе
с рабыней юной – темнокожей.
                LXV
Конец каникулам январским,
главу шестую начал я,
как подобает мне – по-царски,
без суеты. Душа моя
парит на незнакомом бреге
в краю таинственном, Онегин
и Ленский вышли на дуэль;
а через несколько недель
узором радужным окно
разрисовал мороз февральский.
Я все пряду по-генеральски
стихов волшебное руно
и наслаждаюсь звуком, ритмом
и рифмы стройным алгоритмом.
                LXVI
Занятия идут как прежде,
Pre-intermediate уже
мы начинаем и в надежде
на результат в моей душе
цветет подснежник белоснежный
очарования. Как прилежно
задания Оля выполняет,
читает, пишет, понимает –
не то что раньше и при этом,
какой задор в ее глазах
от перевода. Я в слезах
восторга. В бедного поэта
она поверила так страстно.
Ах, Оля как же ты прекрасна!
                LXVI
Да, нынче редко можно встретить
простых, бесхитростных людей;
они как свет, их не заметить
в толпе прохожих, но злодей
их хитрым оком вычисляет.
Душа невинная страдает
от этой связи роковой -
таков удел ее земной.
Однако, я не демон ада,
да и не ангел во плоти.
Ах, Оля милая, прости!
Твоя любовь – моя отрада,
а вера в мой волшебный дар –
пришла как солнечный удар.
                LXVII
Да, для души моей кургузой,
на перекрестке жизни вдруг
найти божественную Музу –
подарок неба. Милый друг,
твое с небес богоявление
мне стало подлинным знамением –
пора, пора бы нам начать
давно «Онегина» писать.
Ты, Оля, стала предисловием
великого труда в стихах,
а я - беспечный вертопрах
своим веселым пустословием
лишь оживил былые строфы
святой поэзии Голгофы.
                LXVIII
Но полно. Вешняя капель
Земное лоно орошает,
и на дворе уже апрель,
и солнце мирно воскрешает
природу сонную. В лесах
неугомонный щебет птах
наполнил воздух. Я, не всуе,
уже пишу главу восьмую
и жду цветов весенних в поле.
Исчезли смутные сомнения,
я на Эльбрусе настроения,
приходит Дима с мамой Олей
и учим мы английский снова
дотошно, тихо, слово в слово.
                LXIX
В субботу вечером мы ходим
в кафе на берегу пруда.
С делами на работе вроде
в порядке все, и как вода
бегут часы и дни весною.
Все хорошо, и я не скрою,
как и дыханием природы,
я рад в душе и переводом.
К концу идет глава восьмая:
последняя строфа, прощальный
слог легкой рифмы и финальный
звук лютни из чертога рая.
Ура! Да здравствует Творец!
Роман окончен наконец!
«Олюшка»
                LXX
Не торопись, читатель милый,
расстаться с Олей и со мной -
святая муза посетила
меня как прежде, голос мой
теперь звучит уже по-русски,
как огненный дракон Тунгуски,
пером словесного ушу
я нынче «Олюшку» пишу.
Прошло два дня, как мой Евгений
расстался с Таней tate-a-tate,
а я – стихов и козней гений,
придумал свеженький сюжет.
Теперь Онегин – это я,
а Оля – пассия моя.
                LXXI
В моем романе все иначе,
читатель мой, произойдет.
Я не Евгений и не плачу
от бурь любви. Наоборот,
Онегин мой весьма галантный,
спокойный, умный, элегантный,
красивый, стройный, как артист:
поэт и классный культурист.
Ну кто, скажи мне мой читатель,
не влюбится в такого мачо?
Хитер, как дьявол и тем паче,
искусства верный почитатель,
по совместительству – учитель
и нежных душ святой целитель.
                LXXII
Так день за днем апрель и май
я посвящаю милой Оле,
и рифмы льются через край
вином столетним и раздолье
живых любви воспоминаний
меня уводит от страданий
мирской беспечной суеты.
Как ангел чистой красоты,
как луч волшебный предрассветный,
явилась ты неотвратимо,
и как любовь необъяснима
для сердца. Cтрастью безответной
к тебе я тут же воспылал,
томился, плакал и страдал.
                LXXIII
Ну как, понравилось? Еще бы!
А я вам говорил друзья,
что бог и дьявол высшей пробы –
брутальный мачо – это я.
Стихами днем и в ночь глухую
я чернокнижником колдую,
гадаю, нежно ворожу,
свое словесное ушу
я перенял в былые годы
от Пушкина, друзья, конечно.
Теперь легко и так беспечно
пишу стихи, поэмы, оды,
сегодня так же, как вчера –
одним лишь росчерком пера.
                LXXIV
Вернемся к «Олюшке» однако.
сей нежной повести сюжет
биографичен и под знаком
Тельца по месяцу. Поэт,
который написал поэму
решил пикантную проблему –
он дал ответ в стихах гурманам,
о том, как справился с романом
«Онегин» на английском. Ключ
к ответу кроется возможно
в упорстве автора, несложном
веселом стиле: Музы луч
его случайно посетил
и дар поэта воскресил.
                LXXV
А может бога провидение
причиной стало? Ведь бывает,
что не всевышний и не гений
«горшки земные обжигает».
Приходит дока из народа
решить проблему перевода,
над коим целых двести лет
прозаик скучный и поэт
ломали голову без толку
и все попытки ухватить
романа пламенную нить
«have fallen flat». На пыльной полке
он пролежал почти два века
и ждал родного человека.
                LXXVI
А может, если верить Ведам,
без лишних слов и декламаций,
назло всем проискам и бедам,
путем простых реинкарнаций
один из тех поэтов пылких
вернулся снова, и с ухмылкой
решил поэму настрочить
и лицемеров проучить?
Нет, милый друг, я не политик
на мирном поприще стихов,
не гений и не богослов
у алтаря, не злобный критик,
я не поэт – души целитель.
Я, так сказать, - простой учитель.
               LXXVII
И вот теперь, в разгаре мая
по дождик сирый за окном
я верной лирой воскрешаю
былую Музу. Вечным сном
она спала два века полных.
Теперь стихов лазурных волны,
на брег песчаный и пустой,
ведут и «Олюшку». Весной
она взойдет на небе ясном
поэзии русской, как звезда,
и Оля будет иногда
читать ее и в день ненастный
поэта поминать простой
и нежной девичьей слезой.
                LXXVIII
Ну а поэт – герой печальный,
взойдет на Новый Эверест
поэзии, где венок венчальный
возложит он, и как Гефест
воздвигнет монумент нагорный
и слог его нерукотворный,
как прежде, лирой, зазвучит
с высот заоблачных навзрыд.
И ямба праздничные пушки
салютом огненным взревут,
и снова в мир людей войдут
Набоков, Лермонтов и Пушкин
в обличии новом и с живой
исконно русскою душой.
                LXXX

Увы, мой добрый друг – читатель,
пора нам так же попрощаться.
Любви и страсти заклинатель
уходит. Хочется признаться,
мне было подлинно приятно
с тобой общаться и приватно
делиться чувствами земными –
родными, нежными, простыми.
Кто знает, может очень скоро,
наперсник и читатель мой,
мы снова встретимся с тобой
на поэтических просторах.
На этом все! Прощай. Прости,
ну и конечно не грусти!
 
                КОНЕЦ
Чернухин Станислав Владимирович
          17.04.2025-12.05.2025
           Москва, Зеленоград

Подробнее можно узнать на сайте: https://moi-pushkin-pr0j3ct.tilda.ws/