Александр Пушкин Послание к Юдину in English

Александр Пушкин Послание к Юдину*

Ты хочешь, милый друг, узнать
Мои мечты, желанья, цели
И тихий глас простой свирели
С улыбкой дружества внимать.
Но можно ль резвому поэту,
Невольнику мечты младой,
В картине быстрой и живой
Изобразить в порядке свету
Всё то, что в юности златой
Воображение мне кажет?
Теперь, когда в покое лень,
Укрыв меня в пустынну сень,
Своею цепью чувства вяжет,
И век мой тих, как ясный день,
Пустого неги украшенья
Не видя в хижине моей,
Смотрю с улыбкой сожаленья
На пышность бедных богачей
И, счастливый самим собою,
Не жажду горы серебра,
Не знаю, завтра, ни вчера,
Доволен скромною судьбою
И думаю: «К чему певцам
Алмазы, яхонты, топазы,
Порфирные пустые вазы,
Драгие куклы по углам?
К чему им сукны Альбиона
И пышные чехлы Лиона
На модных креслах и столах,
И ложе шалевое в спальней?
Не лучше ли в деревне дальней,
Или в смиренном городке,
Вдали столиц, забот и грома,
Укрыться в мирном уголке,
С которым роскошь незнакома,
Где можно в праздник отдохнуть!»
О, если бы когда-нибудь
Сбылись поэта сновиденья!
Ужель отрад уединенья
Ему вкушать не суждено?
Мне видится моё селенье,
Моё Захарове; оно
С заборами в реке волнистой,
С мостом и рощею тенистой
Зерцалом вод отражено.
На холме домик мой; с балкона
Могу сойти в весёлый сад,
Где вместе Флора и Помона
Цветы с плодами мне дарят,
Где старых клёнов тёмный ряд
Возносится до небосклона,
И глухо тополы шумят, —
Туда зарёю поспешаю
С смиренным заступом в руках,
В лугах тропинку извиваю,
Тюльпан и розу поливаю —
И счастлив в утренних трудах;
Вот здесь под дубом наклоненным
С Горацием и Лафонтеном
В приятных погружён мечтах.
Вблизи ручей шумит и скачет,
И мчится в влажных берегах,
И светлый ток с досадой прячет
В соседних рощах и лугах.
Но вот уж полдень, — В светлой зале
Весельем круглый стол накрыт;
Хлеб-соль на чистом покрывале,
Дымятся щи, вино в бокале,
И щука в скатерти лежит.
Соседи шумною толпою
Взошли, прервали тишину,
Садятся; чаш внимаем звону:
Все хвалят Вакха и Помону
И с ними красную весну…
Вот кабинет уединённый,
Где я, Москвою утомлённый,
Вдали обманчивых красот,
Вдали нахмуреных забот
И той волшебницы лукавой,
Которая весь мир вертит,
В трубу немолчную гремит,
И — помнится — зовётся славой, —
Живу с природной простотой,
С философической забавой
И с музой резвой и младой…
Вот мой камин — под вечер тёмный,
Осенней бурною порой,
Люблю под сению укромной
Пред ним задумчиво мечтать,
ВолЬтера, Виланда читать,
Или в минуту вдохновенья
Небрежно стансы намарать
И жечь потом свои творенья…
Вот здесь… но быстро привиденья,
Родясь в волшебном фонаре,
На белом полотне мелькают;
Мечты находят, исчезают,
Как тень на утренней заре.
Меж тем как в келье молчаливой
Во плен отдался я мечтам,
Рукой беспечной и ленивой
Разбросив рифмы здесь и там,
Я слышу топот, слышу ржанье.
Блеснув узорным чепраком,
В блестящем мантии сиянье
Гусар промчался под окном…
И где вы, мирные картины
Прелестной сельской простоты?
Среди воинственной долины
Ношусь на крыльях я мечты,
Огни во стане догорают;
Меж них, окутанный плащом,
С седым, усатым казаком
Лежу — вдали штыки сверкают,
Лихие ржут, бразды кусают,
Да изредка грохочет гром,
Летя с высокого раската…
Трепещет бранью грудь моя
При блеске бранного булата,
Огнём пылает взор, — и я
Лечу на гибель супостата.
Мой конь в ряды врагов орлом
Несётся с грозным седоком —
С размаха сыплются удары.
О вы, отеческие лары,
Спасите юношу в боях!
Там свищет саблей он зубчатой,
Там кивер зыблется пернатый;
С черкесской буркой на плечах
И молча преклонясь ко гриве,
Он мчит стрелой по скользкой ниве
С цигарой дымною в зубах…
Но, лаврами побед увиты,
Бойцы из чаши мира пьют.
Военной славою забытый,
Спешу в смиренный свой приют;
Нашед на поле битв и чести
Одни болезни, костыли,
Навек оставил саблю мести…
Уж вижу в сумрачной дали
Мой тесный домик, рощи тёмны,
Калитку, садик, ближний пруд,
И снова я, философ скромный,
Укрылся в милый мне приют
И, мир забыв и им забвенный,
Покой души вкушаю вновь…
Скажи, о сердцу друг бесценный,
Мечта ль и дружба и любовь?
Доселе в резвости беспечной
Брели по розам дни мои;
В невинной ясности сердечной
Не знал мучений я любви,
Но быстро день за днём умчался;
Где ж детства ранние следы?
Прелестный возраст миновался,
Увяли первые цветы!
Уж сердце в радости не бьётся
При милом виде мотылька,
Что в воздухе кружит и вьётся
С дыханьем тихим ветерка,
И в беспокойстве непонятном
Пылаю, тлею, кровь горит,
И все языком, сердцу внятным,
О нежной страсти говорит…
Подруга возраста златого,
Подруга красных детских лет,
Тебя ли вижу, взоров свет,
Друг сердца, милая Сушкова?
Везде со мною образ твой,
Везде со мною призрак милый:
Во тьме полуночи унылой,
В часы денницы золотой.
То на конце аллеи тёмной
Вечерней, тихою порой,
Одну, в задумчивости томной,
Тебя я вижу пред собой,
Твой шалью стан не покровенный,
Твой взор, на груди потупленный,
В щеках любви стыдливый цвет.
Все тихо; брезжит лунный свет;
Нахмурясь топол шевелится,
Уж сумрак тусклой пеленой
На холмы дальние ложится,
И завес рощицы струится
Над тихо спящею волной,
Осеребрённою луной.
Одна ты в рощице со мною,
На костыли мои склонясь,
Стоишь под ивою густою;
И ветер сумраков, резвясь,
На снежну грудь прохладой дует,
Играет локоном власов
И ногу стройную рисует
Сквозь белоснежный твой покров…
То часом полночи глубоким,
Пред теремом твоим высоким,
Угрюмой зимнею порой,
Я жду красавицу драгую —
Готовы сани; мрак густой;
Все спит, один лишь я тоскую,
Зову часов ленивый бой…
И шорох чудится глухой,
И вот уж шёпот слышу сладкий, —
С крыльца прелестная сошла,
Чуть-чуть дыша; идёт украдкой,
И дева друга обняла.
Помчались кони, вдаль пустились,
По ветру гривы распустились,
Несутся в снежной глубине,
Прижалась робко ты ко мне,
Чуть-чуть дыша; мы обомлели,
В восторгах чувства онемели…
Но что! мечтанья отлетели!
Увы! я счастлив был во сне…
В отрадной музам тишине
Простыми звуками свирели,
Мой друг, я для тебя воспел
Мечту, младых певцов удел.
Питомец муз и вдохновенья,
Стремясь фантазии вослед,
Находит в сердце наслажденья
И на пути грозящих бед.
Минуты счастья золотые
Пускай мне Клофо не совьет:
В мечтах все радости земные!
Судьбы всемощнее поэт.

1815

*Павел Михайлович Юдин (1798—1852 гг.) являлся дипломатом, государственным служащим и литератором, тесно связанным с Александром Сергеевичем Пушкиным, своим товарищем и однокашником по Царскосельскому Лицею.

После завершения учёбы оба молодых человека поступили на работу в Коллегию иностранных дел, причём Юдин начал свою карьеру в чине коллежского секретаря. Его профессиональная деятельность была неразрывно связана с Министерством иностранных дел вплоть до конца жизни.

Знаменательной датой в истории дружбы двух выдающихся личностей стало событие, произошедшее 19 октября 1836 года, когда состоялась последняя очная встреча Пушкина и Юдина, приуроченная к юбилею, посвящённому четвертьвековому основанию любимого ими обоих учебного заведения — Царскосельского Лицея.

**

Alexander Pushkin Letter to Yudin*

Would you like, my dear friend, to hear -
My every dream, and desire, and goal,
A simple flute's voice, quiet and whole,
With your smile, friendly and sincere.
But can a poet, frolic and not old,
A captive of his youthful dreams,
In pictures, swift and vivid streams,
Depict in order, for the high world,
All, that in golden youthful whims,
Shows me an imagination plain?
Now, laziness, calmed of late,
Having set me in a lone shade,
Is binding my feelings with its chain,
Calm as a clear day's my years' fate,
Not seeing in my hut, here,
Empty adornment of bliss, by chance,
A smile of pity does appear,
When I look at pomp of poor rich ones.
And happy with myself, though not great,
I crave no silver peaks; don't know
Yesterday and tomorrow; so,
I'm contented with my humble fate,
And I think: «Why do singers need
Diamonds, topazes, sapphires, rings,
Empty porphyry vases, rich things,
In the corners, pricey dolls sweet?
Why do they need Albion's textiles,
And the Lyon's sumptuous covers piles,
For modern arm-chairs just to sit,
And in the bedroom - a bed shawled?
Wouldn't be better in a far, old
Village or humble town somewhere,
Far from capital's bustle alone,
To hide in a calm corner there,
Completely where luxury's unknown,
Where could be a calm holiday».
Oh, if only these dreams, someday,
Would come true - the poet's cherished dreams still!
Isn't he destined the joys of his will,
The joys of solitude to taste?
I see in visions my dear small vill,
My Zakharovo — to be praised:
With fences in the wavy river,
With a bridge, a shady grove's shiver,
In the water's mirror, it's faced.
My hut's on the hill; I step below,
From balcony, in my glad garth,
Where Flora and Pomona bestow
Their gifts on me - blooms, and fruits plus.
Where in heavenly mirror glass
Looks the high old maples' dark row,
Where poplars swish with a dull fuss, —
With dawn I hurry up to that place,
With a meek spade held in my hand.
Along meadows' winding paths, I pace,
I water tulips and rose, true grace —
I'm glad with morn work on my land;
And so, under the mighty oak bowed,
With Horace's and La Fontaine's crowd,
I sink in my dreams till the end.
A stream skips with the bubbling noise near,
Runs within its damp banks with bend,
Hides its bright source, with annoyance, here,
In neighboring groves' and meads' sand.
Now it's noon, — in the hall, bright and clear,
A round table with joy is laid;
Bread and salt lie on a towel here,
Shchi steams, wine glasses are full and sheer,
Pike in cloth gains an immense plate.
The neighbors, in such a noisy crowd,
Come in, breaking the former hush,
Sit down; we heed the cups' clinking loud:
Bacchus, Pomona are praised aloud,
With them, a spring, in blossom lush…
Here is my own secluded study,
Where weary of Moscow, my buddy,
Far from deceitful beauty's race,
From worries with my frowning face,
Away from that sly enchantress' flame,
Who makes the entire world be swayed,
Whose trumpet roars so loud and great,
And — as I recall — is named by "fame", —
I live simply under the sun,
With thinker's fun, deserving not blame,
And with muse, so frolic and young...
Here's my fireplace, — getting obscure
T'wards the night; when fall storms for fun,
I love, in this warm lair, that does lure,
To dream, think and look at the hearth,
To read Voltaire and Wieland; thus,
In these minutes of inspiration,
To scribble stanzas in a fuss,
And then to burn every creation…
Here... ghosts are quick on the elation,
Born from a magic lantern's play,
They flicker on the white sheet, fleer;
And my dreams come in and disappear,
As if a shade at the dawn grey.
Meanwhile, in my mute cell, as I dare
To travel through a dreaming land;
Scattering all the rhymes here and there,
With my careless and lazy hand,
I hear the hoofbeats, hear the neighing,
Having flashed his saddlecloth bright,
In his radiant mantle's swaying,
Hussar rides past my window side...
Where are you, scenes, where peace does settle,
With rural simplicity then?
In the vale, where rages a battle,
I soar on wings of dreams again.
Campfires are already burning low;
I lie, wrapped in a cloak from cold,
Near a gray, mustached Cossack, bold, —
Far off the bayonets flash aglow.
Harsh steeds neigh, bite reins, dash in a row,
A thunder growls now and then, rolled,
Speeding with its high peal loud downward...
My chest trembles with the fight through,
In radiance of steel battle sword,
My gaze blazes with the fire too, —
I rush towards foes' doom. My steed, hot,
Flies like an eagle to foes' hold,
With a fierce rider, with no halt —
With enormous swing the strikes are blown,
O you, Lares, the gods of the hearthstone,
Save this youth in a battle bad!
He swings his jagged blade so boldly,
His feathered shako shakes so coldly;
In Circassian burka he's clad.
Silently bowing to the horse's mane,
He flies like arrow through fields in rain,
Smoking a cigar, out of fret...
Victory laurels of fighters claim
To drink from the bowl of peace, fair;
Forgotten now by the martial fame,
I hasten home, my humble lair.

Upon honor field, where fight rages,
Having found crutches, ills, and pains,
I left my revenge sword for ages…
Now I see through twilight’s dark panes
My cozy house and the groves shady,
The gate, small garden and pond near,
Again, a humble sage I'm ready
To be, hidden in my nook dear,
I forgot world, forgotten by world,
My soul feels peace within again...
Tell, my heart's friend, precious and bold,
Is the dream - friendship and love then?
Until now, in frolic carefree,
Among roses, my days did stroll;
With my heart's guiltless calm, being free,
I've known no love torments at all,
Day after day quickly rushed away;
Where are childhood's trails left around?
The attracting age has passed astray,
First flowers withered on the ground!
My heart no longer beats with joy, fair,
At the sweet sight of a moth, fast,
Which circles and flutters in the air
With the light breathing of a gust,
In a turmoil, strange and restless here,
I burn and glow, my blood's ablaze;
By language, only to my heart clear,
All speaks of passions' soft embrace.
The girlfriend of golden age divine,
The girlfriend of kids' years, so nice,
Is it you I see, light of my eyes,
Sushkova, dear to heart of mine?
Your face is everywhere with me,
Your dear ghost presence is everywhere:
In hush, dull midnight's gloom of my lair,
In golden hours of the dawn's glee.
On the dark alley of my garden,
In an evening hour serene,
In a languid muse, all of sudden,
I see just before me your twin:
Your head unshawled, and so pretty,
Your downcast gaze, being so kiddy,
Love’s blush lies on cheeks of your face.
All's calm; the moonlight breaks through haze;
Here, the poplar stirs and rustles, frowned;
The twilight falls, with its dull veil, 
Upon the far distant hilly ground;
As well as, the grove's shadows abound,
Flowing above waves' calm sleep sail,
Softly silvered by the moon pale.
You are in the grove with me alone,
Leaning on my crutches, you rest
Beneath the willow, so leafy grown;
The wind, playing its merry jest,
Upon the snowy white breast doth blow,
Making out of your curls a mess,
And outlining slender leg below
Through your impeccably white dress...
Then in a deep midnight outstanding,
Before your high chamber, I'm standing,
In harsh winter, I await you —
The most precious beauty, my dear;
The sleigh is ready, and gloom too;
All's sleeping; I alone yearn, and hear
The clock's lazy chime, and a true
Dull rustle seems to echo through…
Now I hear how the sweet whispers flow —
My love steps down from the porch fast,
Barely breathing; she walks on tiptoe,
And embraces her friend at last.
The frisky horses set off forth, neighing,
Their thick manes fluttered in wind's playing,
Through deep snow they swiftly did fly,
You clung to me, being so shy.
Barely breathing; we were stupefied,
Our feelings became numb in delight…
But what! All of my dreams took their flight!
I was happy in a sleep sly...
In calm of muses, from the sky,
With the simple sounds of a flute light,
My friend, I've sung for you, in short,
I've sung a dream, young singers' lot.
Pet of muses and inspiration,
Following fantasy's straight tread.
Finds for him pleasure and elation
And on the path of scaring threat.
Clotho won't weave gold happiness' hours
For me to be in them well clad.
All earthly joys are in dreams of ours!
A poet is stronger than fate's thread.

5-10 January, 2026

*Pavel Mikhailovich Yudin (1798-1852) was a diplomat, civil servant and writer, closely associated with Alexander Sergeevich Pushkin, his friend and classmate at the Tsarskoye Selo Lyceum.

After completing their studies, both young men went to work at the College of Foreign Affairs, and Yudin began his career with the rank of collegiate secretary. His professional activities were inextricably linked with the Ministry of Foreign Affairs until the end of his life.

A significant date in the history of the friendship of two outstanding personalities was the event that occurred on October 19, 1836, when the last face-to-face meeting of Pushkin and Yudin took place, timed to coincide with the anniversary dedicated to the quarter-century foundation of the educational institution they both loved - the Tsarskoye Selo Lyceum.