Перевод Борис Рыжий - Как гранит покрывается налед

Just like granite is covered by ice
when the cold's taking over the earth,
town's topped by my memories' glaze,
as my plan to abandon it grows.

Beer'll taste so warm at the station,
Cloud will fly hanging over my head
So sad will be music's vibration
when forever goodbyes will be said.

More of sky, warmth, humanity even,
More of sadness required, my poet.
Noone needs eternity, leave it,
non-existent things got no point.

Kama's flying on black and blue wings,
That is where this story took place.
Maldenshtam free of charge use to sing
toothless cries to the Pushkinists' face.

stripped of robes petty criminal smashed
window in train vestibule by his fist
and he stood bare feet on that glass
(like Grigorjef -that gypsy camp beast)

for so long blood runs over the floor
for so long fist is dripping blood down
through the hole sky is blasting a blow
clouds lie on the head like a crown.

I was born, can't believe it myself,
in the factories yards' labyrinth
where the country of pigeons was set
into cops versus thieves simple split.

That is why I don't value at all
soapy suffixes. when neigbours ask
me for vinegar through open door,
I will help to fulfil their task.

These who hate comfy cosy old tops,
clever bookshelves and photos of fathers,
know how to crouch in the squats,
staying in that position for hours.

Dump for memories. various, various.
Someone said, who is already dead,
ugly is type of beautiful, that for us
could not fit into morals we had.

So much is not fitting inside of me.
in the stations trains patiently wait
for goodbye of a boy and his mummy.
must be drafted to army by fate.

"Please write back, we are left so worried"
for goodbyes sunrise's worse than sunset.
Let us kiss using every last moment.
Poet, please make your stories that sad.



Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, —
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.

Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная —
я навеки прощаюсь с тобой.

Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.

Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.

Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.

Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.

Я родился — доселе не верится —
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.

Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.

Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.

Свалка памяти, разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное — это прекрасное,
что не может вместиться в душе.

Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда —
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. «Да

ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся».
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.