Глиняный кувшин

В Праге жила старуха, которую я никогда не забуду. Не потому, что она была красива или знатна — наоборот, проходя мимо нее на Карловом мосту, где она сидела каждый день с узелком каких-то трав, большинство людей даже не замечали ее присутствия. Но те, кто замечал, видели в ее глазах что-то непроницаемое и одновременно прозрачное, как вода в колодце, когда смотришь в него и не можешь понять, где кончается отражение неба и начинается сама глубина.
Я познакомился с ней случайно, как вообще знакомятся с людьми, которых должны встретить. Искал я тогда библиотеку одного умершего профессора — его наследники обещали продать мне редкие манускрипты. Заблудился в Старом Месте, где дома стоят так тесно, что улицы кажутся трещинами между камнями. Она сидела на ступеньках какого-то дворца, кормила голубей. Когда я спросил дорогу, она встала, не говоря ни слова, пошла впереди меня.
— Не нужно меня провожать, — сказал я. — Объясните просто.
— Объяснять — терять время, — ответила она. — Идемте.
Мы шли минут пятнадцать. Она двигалась легко, несмотря на возраст, который чувствовался не в походке, а в какой-то завершенности ее жестов, словно каждое движение она делала последний раз в жизни и потому — аккуратно.
У нужного дома она остановилась, кивнула и исчезла в арке соседнего здания прежде, чем я успел поблагодарить.
Профессорские наследники оказались жадными и глупыми. Манускрипты они уже продали, забыв сообщить мне. Я вышел раздраженный, побрел обратно и снова заблудился. В Праге можно заблудиться даже на знакомой улице — она вдруг поворачивает не туда, куда помнишь, и выводит к площади, которой там никогда не было.
Старуха снова возникла передо мной, как будто ждала.
— Опять потерялись? — спросила она с тихой усмешкой.
На этот раз я не отказался от сопровождения. Мы шли, и она рассказывала мне о городе — не туристические истории, а какие-то странные подробности: что в этом доме жил алхимик, который пытался превратить в золото не металл, а собственную память; что в том окне каждую ночь зажигается свеча, хотя дом давно пуст; что вот эта мостовая выложена камнями из разрушенного еврейского кладбища, и если приложить ухо к земле в полночь, можно услышать молитвы.
— Вы верите в это? — спросил я.
— Я верю в то, что камни помнят, — ответила она.
У моего отеля она попрощалась, но перед уходом сказала:
— Если будет время — приходите. Я живу на улице Алхимиков, дом без номера, последний перед башней. Я хочу попросить вас об одной услуге.
Я пришел через неделю. Нашел дом — крошечный, вросший в крепостную стену, с низкой дверью и окном, похожим на бойницу. Она открыла сразу, словно стояла за дверью.
Комната была пуста, как келья. Стол, стул, узкая кровать. На столе — глиняный кувшин с узким горлышком, старинный, покрытый тонкими трещинками, и рядом с ним лист бумаги, перо, чернильница.
— Садитесь, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы написали для меня письмо.
Я сел. Она долго молчала, разглядывая кувшин. Потом начала говорить, медленно, как будто вспоминала что-то, что старалась забыть всю жизнь.
— Мне было семнадцать, когда я встретила Йозефа. Он был учеником моего отца, скрипичного мастера. Приходил каждый день, работал в мастерской, и отец говорил, что у него золотые руки. Я приносила им обед, и Йозеф всегда благодарил меня так, словно я дарила ему что-то бесценное, а не просто суп и хлеб.
Однажды отец сказал, что отдает меня за Йозефа. Я была счастлива. Не потому, что любила его — я еще не знала, что это такое. Но потому, что он смотрел на скрипки так, как другие смотрят на женщин, и я думала: человек, способный на такую нежность к дереву, будет добр.
Свадьбу назначили на август. Но в июле отец узнал, что Йозеф тайно посещает костел. Не просто посещает — он собирался принять крещение. Всё это время, работая у нас, учась ремеслу, он скрывал, что уже не еврей в душе.
Отец выгнал его ночью. Швырнул в него инструменты, которые тот сделал своими руками, и кричал, что проклинает его до седьмого колена. Йозеф ушел молча. Только у порога обернулся и грустно посмотрел на меня.
Отец нашел мне другого жениха. Хорошего человека, торговца сукном. Мы прожили вместе тридцать лет. У нас было двое детей.
Старуха замолчала. Потом продолжила.
— Сын умер, когда ему было девятнадцать. Дочь — в двадцать три. Оба от чахотки, один за другим, с разницей в полгода. Муж пережил их на два года и умер от горя, хотя врачи говорили — из-за сердца.
Я осталась одна. И тогда впервые за все эти годы подумала о Йозефе. Из желания понять, что же произошло на самом деле. Почему он выбрал то, что выбрал. Почему мой отец выбрал то, что выбрал. Почему я ничего не выбирала, а только подчинялась.
Я стала искать его. Узнала, что он уехал в Вену, потом в Мюнхен. Что стал известным мастером, делал скрипки для королевских оркестров. Что женился на баронессе, ушедшей из семьи ради него. Что у них не было детей.
А потом узнала, что он умер. Семнадцать лет назад, в день моего рождения. Это меня поразило — будто какая-то невидимая нить связывала наши жизни, и когда она оборвалась, я почувствовала это, хотя и не поняла тогда, что именно.
Она взяла кувшин в руки.
— Этот кувшин я нашла в доме отца после его смерти. В нем он хранил скипидар для скрипичного лака. Когда я смотрю на него, я вижу мастерскую, пахнущую деревом и канифолью. Вижу Йозефа, склонившегося над доской. Вижу себя, семнадцатилетнюю, которая еще не знает, что такое разлука.
Я хочу, чтобы вы написали ему письмо. Не длинное. Просто: «Я больше не сержусь. Прости меня за то, что не пыталась понять. Мы оба были заложниками чужих решений».
Я написал. Она прочитала, кивнула, свернула лист и вложила в кувшин. Запечатала горлышко воском от свечи.
— Что вы будете с ним делать? — спросил я.
— Возьму с собой, — ответила она просто. — Когда умру, меня похоронят с этим кувшином. И как-нибудь — не знаю как — это письмо дойдет до него. Потому что некоторые вещи должны быть сказаны, даже если слушать уже некому.
Через три дня я уезжал из Праги. Решил зайти попрощаться. Дверь была заперта. Соседка, полная женщина в переднике, сказала мне:
— Она умерла вчера. Сидела у окна, заснула и не проснулась. Хоронят сегодня, если хотите прийти.
Я пришел. Было человек десять — старики, может быть, соседи. Гроб опустили в землю на старом еврейском кладбище, где надгробия стоят так тесно, что кажется, мертвые толпятся, пытаясь пробиться обратно в мир.
Я заметил, что в гробу, у ее ног, лежит глиняный кувшин.
После похорон я вернулся в ее дом. Дверь была открыта — наверное, соседка проветривала. Комната пустая, вымытая. На столе ничего, кроме маленького листочка.
Я закрыл дверь и ушел.