(на заставке картина Встреча Петрарки и Лауры в Авиньоне в 1327 году. Фрагмент картины Йозефа Манеса).
«Средь тысяч женщин лишь одна была,
Мне сердце поразившая незримо.
Лишь с обликом благого серафима
Она сравниться красотой могла»
БЕЗУТЕШНЫЙ ПЕТРАРКА.
Образ «прекрасной дамы», запечатленный в сонетах Петрарки столетиями вдохновляет влюбленных. Посмотрим как возник этот образ и кто такая Лаура
Давным давно, 698 лет назад, великий Петрарка встретил свою Лауру. Это произошло 6 апреля 1327 года в церкви Св. Клары в Авиньоне. С тех пор всю великий поэт посвятил своей возлюбленной множество сонетов, подняв образ Прекрасной Дамы на невиданную ранее высоту. Вот как Петрарка описывал их первую встречу:
Был день, в который по Творце вселенной
Скорбя, померкло Солнце… Луч огня
Из ваших глаз врасплох застал меня:
О, госпожа, я стал их узник пленный…
Спустя 21 год златокудрая красавица скончалась в день их первой встречи – 6 апреля 1348 года. Эта история стоит того, чтобы поговорить сегодня о любви.
Мiр полон дремлющей Любви.... Счастлив тот, в ком она проснется и кто сумеет не упустить ее, не опошлить, а сохранить живой. Она несет в себе источник внутреннего блаженства и свет духовного откровения, счастье, чтобы осчастливить людей, свет, чтобы светить другим, вечный поток любви и вечную песню..." Иван Ильин
«Каждый кого коснётся Любовь становится поэтом». Публий Овидий Назон
КУРТУАЗНЫЙ МИНОР
Обезсмертил любовью Петрарка Лауру, а Данте - свою Беатриче*.
Куртуазные чувства великих пиитов стишами поют по сю пору всем нам
О священном, нетленном призваньи христьянской поэтики Духа,
Побеждающей смерть и спасающей страждущих души поныне в веках.
Воскресшего Логоса жемчугом истины, Троицы Божьей Любовью.
Чувства светлого юности девства, развратного чуждой греха,
Пламнем горним сонаты Бетховена «Лунной», прекрасной и грустной,
Ароматом кущ райских, звучащей осанной в поющих сердцах.
Не пекись, о душа, о всем том, что тебе неподвластно, не тешься
Эфимерной надеждой пустою взаимной любви - все обман.
Не ищи колдовской псевдонежности женской, которую жаждешь, хмелея
Обольщаясь порою от вида ИИ муляжей в виртуальных сетях на «Стихах».
От ранетного вкуса елейных речей, дщерей Евиных, сладких, желанных,
Днем с огнем Берегиню средь них, а тем боле теперь, не найтить
В этом царстве пролженном насквозь князя мiра, лукавом,
Где казаться хотят на словах расставляя силки, а не быть.
Ну конечно, есть в жизни всегда исключенье из правил.
Очарованный странник и лыцарь-пиит куртуазной любви,
Выбрав крестный путь подвига самопознанья, её не оставит.
Жаль Лаура не знала, как холодно было Петрарке в ночи.
19.06.2025
«В юности страдал я жгучей, но единой и пристойной любовью и еще дольше
страдал бы ею, если бы жестокая, но полезная смерть не погасила уже гаснущее
пламя. Я хотел бы иметь право сказать, что был вполне чужд плотских
страстей, но, сказав так, я солгал бы; однако скажу уверенно, что, хотя пыл
молодости и темперамента увлекал меня к этой низости, в душе я всегда
проклинал ее. Притом вскоре, приближаясь к сороковому году, когда еще было
во мне и жара и сил довольно, я совершенно отрешился не только от мерзкого
этого дела, но и от всякого воспоминания о нем, так, как если бы никогда не
глядел на женщину; и считаю это едва ли не величайшим моим счастием и
благодарю Господа, который избавил меня, еще во цвете здоровья и сил, от
столь презренного и всегда ненавистного мне рабства». Франческо Петрарка
Мечты разные и пути их осуществления тоже. Получается что выбрав неверный путь, можно распрощаться с мечтой, даже не приблизившись к ней.
РЕКВИЕМ ПО МЕЧТЕ
Прости дорогая моя, видно время пришло наконец-то проснуться.
Наваждение, этот мой сон, просто сказочный, слишком уж он затянулся.
Я был счастлив впасть в прелесть, в твой образ лилейный влюбившись,
Как безусый юнец в глазах девичьих в вальсе хмельном закружившись.
Не дано старикам войти дважды в одну ту же речку в излёте предзимнем,
Когда эрос*, весенней порой пробуждается с филией* выспренным смыслом.
В унисон с соловьиными трелями рдеет тогда опьяненное сердце,
Выражая сонетом любви «Травиату» в снедающем душу горенье.
Куртуазным и трепетным чувством агапэ* Петрарки к Лауре безгрешным,
Нецелованных уст шепот слышал вот так же Ромео Джульетты.
Это милость Богов, благодати кущ райских, дарящей влюбленным духовные крылья.
Так Адам наяву встретил Еву, пробужденный благодарным её поцелуем.
Ну а в пьесе людской под названием «Жисть» есть всему своё время:
Есть завязка, развитие и кульминация действий с развязкой сюжета.
Ведь «Четыре сезона» Вивальди – есть суть бытия скоротечного всех человеков.
Правда, в тёплый февраль перед вьюгой порой распускаются почки сирени...
Прости, видно время пришло нам с тобою любовь попрощаться.
Наваждение, этот мой сон, затянувшийся, атомный надо признаться.
Я по истине счастлив в твой образ влюбясь безума, окрылившись.
Но пора, налетавшись знать честь и на грешную твердь, как Икар, опуститься.
P.S.
Исстари, вне Христа, на песке блудный род воссоздать тщетно рай все стремится.
Но, как в Кане на брачный пир, Господа Бога Царя с Пресвятой приглашают всегда единицы.
Восемь фаз у любви и всегда бытовые проблемы торпедой разбивают лад между людьми,
Позабывших призвать вновь Любовь претворяющую из воды пресных дней вино «Счастье» хмельное для всех человеков.
27.12.2025
-------------------
* Эрос, Филия, Агапэ - три из восьми имен любви у дневних греков.
«В одну и ту же реку нельзя войти дважды, потому что это не одна и та же река и человек не один и тот же» Гераклит.
Жизнь человека можно сравнить с пьесой и симфонией - оба образа подчёркивают драматургию, структуру и эмоциональную глубину человеческого пути.
Храни любовь, как зеницу ока, в ней – свет и жизнь. Храни ее, она – радость для всех приверженных к ней. Она – Божеское стяжание, она – ангельское достоинство. Храни ее. Если возлюбишь ее, обновится, как у орла, юность твоя. Если соблюдешь ее, будет радованием твоим пред Богом и пред Ангелами. Если возлюбишь ее, благоуспеешь во всех делах своих. Если возлюбишь ее, вселится в тебя благодать Божия, и эта благодать будет источником врачевания людям, и благоухание ее возвеселит сердце твое. Она – стол всех добродетелей, в ней нет печали смертной, она учит правде и мужеству, терпению и миру, она – дом Божий. Храни ее. Сам же Господь даст нам ее и плоды ее.
ФОРМУЛА ЛЮБВИ
Любовь! Что может быть желанней? Когда восполнена душа, совпав, как пазлы мiрозданья, с любимой, и поет она трели сердечные, хмелея, и славит Бога Всецаря за счастье велие на свете, за дар святого бытия, где двое стали «Человеком», подобно замыслу Христа.
Где милый лик её лолейный сердце влюбленное пьянит «Лунной» сонатой неотмiрной, когда глаза в глаза поют даря в блаженстве упоенном сердечной нежности шамир. Птицей двуглавой на крылАх взлетая ввысь, что дух трепещет от волненья, чрез терни к звездам устремленье.
Ведь так целуются сердца, преображенные любовью, ставших единой плотью в Боге, нерасторжимо, как Адам восполнился святою Евой, девственной юною принцессой, еще до змием обольщенья, плода запретного вкушенья, потери Рая и паденья. Тандем влюбленных - Божий храм, где властвует Всецарь Вселенский.
«Жизнь в браке во Христе – блаженство!» Так пел в слезах пророк Адам, в псалмах Давид познав безумное влеченье к первой красавице на свете, паденье в горе отрезвленье и «паче снега убеленье». Как и его премудрый сын – Царь Соломон гимну любви, что в «Песни песней» чудной светит, хмелит Божий народ доселе.
И кто Закон Любви постиг, тот на фундаменте церковном по благодати жизнь устроит. Которой цель: в любви взаимной спастись, от первой смерти и второй, так заповедал нам Господь! Как важно истину вместить: девство до брака сохранить, не расплескав вино святое. Кутя, как блудные коты и кошки по весне спать горожанам не давая.
Закрывшихся в клетушках крайних, любовь развратом подменив, чтоб «нищету не наплодить». Так учат лжепророки их, ведя во ад стадо свиное, поправ все Божии Законы – Его Евангельской Любви. Религию Тельцу Златому в мiре татально насадив и к демократии распутной блудные массы пристрастив. Что есть по сути: са-та-низм!
Так бесновались каиниты, за что потоп их поглотил. Увы, плевелы проросли, и дети черной каббалы опять мiр падший привели к пуфу кровавому... Распни! Распни! Словян распни! Камлают дьяволу они, распять Тело Христа желая, оно ж Экклесией сияет и сторицей дает плоды взаимной жертвенной любви, клеточке каждой Организма, что «малой церковью» зовется, истинным имени семьи.
Так Слова Бог - словян спасает в «малых церквях» от верьий ада, его бесовских навождений и левой тати обольщений с диктатом одержимой тли бразды правленья во всем мiре верою в Доллар захватив. «Оне» безбожием умы и души детские растляют, порнопотопом развращают, с юности похоть разжигают блудной рекламой в своих СМИ.
Страна ж в абортах погибает, их первый Ленин разрешил был бесноватым клятый шид. И сделать многое смогли на поприще детоубийц пархатых и чернокнижников хазарских, гоев-славян* за век к коллапсу родовому, убийственному привели. Русских со света изживая, гнев Божий на Русь вызывая за наши блудные грехи, кои содомскому равны.
Но Бог Христос непоругаем. Тело Его – Священный Храм Соборный, всех христьян вмещает. Дающих «SOS!» Ковчег спасает из вод мiрского акияна, гибнущих - страждущих Христа. Но обмiрщенным не познать сего «абсурда христианства», как и Вина вин вкус хмельной.
Который в Кане Галилейской на брачном пире из воды открыт был всем кто призывает Христа с Марией Пресвятой на свою собственную свадьбу. Как жаль, что таковых так мало, поэтому чума разводов снедает семьи, как итог: народ безбожный вымiрает, поправши Божеский Закон.
Вернее, свет ярильный Счастья тьму разгоняющий в сердцах Духом Святым и Благодатным, несущим Истину Христа и тайн Вселенной мiрозданья с познанием самих себя. О, как же узы брака сладки, став «малой церковью» семьи для соборян призванных святы! Несут в свое время плоды: любви - агапэ христианской.
Увы, теперь блаженных мало, как адамантов непростых, а фантазийных в сто каратов. Вопрос: как в их число войти? Коль по расчету брак распался в изменах, склочной нелюбви, с девства до свадьбы потерявшей в первой растоптанной любви. И нажиты детьми уж внуки, а силы есть еще в чреслах и моложавый вид за сорок.
Что мне на эту боль сказать? Дается жизнь людям однажды, ее два раза не прожить. Потуги зрелых дон Гуанов в поздней любви всегда тщетны, но исключения из правил порой так хочется в ночи, чтоб рана эта затянулась. Как быстро в мороке прошли мои года непониманья!
Урок плачевный получив, в аскезе стану упражняться и ближним свет Христов дарить, что рдел всегда огнем лампадным с сердцем так жаждущим любви. Пора тут, видно, закругляться, и кто-то формулу её, быть может, тут найдет нежданно. Тогда и мне будет отрадно, что я не зря полвека жил.
Спасибо, Боженька родной, за то, что уберег недавно в аварии ночной, лоб в лоб. Как смерть была со мною рядом, остался чудом я живой. Твоя Любовь ко всем безбрежна, Ты шанс мне дал очередной и слезы лью аз недостойный, твой блудный сын идет домой.
На промысел Твой уповаю, пошли хороших мне людей: искренних, верных, нетщеславных, ведь сообща идти ладней.
3.01.2026
Девушка должна быть с мужчиной для которого она не вариант, а единственный выбор. Любовь мужчины - источник молодости для женщины, а любовь женщины источник - его долголетия и мужской силы.
СЧАСТЬЕ
Мужское счастье* - в восполненье девушкой духовной,
В сплетенье душ в едину плоть, что есть Закон Господний.
Плыть в окияне нежности, как страстные дельфины,
Счастье - гореть, неся тепло "сердцем поющим" милой.
Счастье - ласкать словами слух, как лепестками роз в моменте,
Бежать мурашками до стоп тактильностью рук нежных,
Брильянт экстаза пробудить парханьем крыл душевных
И пить никтар любви хмельной - «царственного священства».
Счастье - быть понятым родной царицей - берегиней,
Чтоб разделять с ней бремя власти во семье богохранимой,
Счастье - агушек и детишек птичий слышать гомон,
Счастье - дожить до правнуков и в старости почтенной,
Вусмерть пьянеть от взгляда глаз, единственной на свете,
Счастье любви взаимной в браке - радость всей Вселенной!
2025
«Соль (любовь взаимная в супругах) – добрая вещь, но если соль потеряет силу, чем исправить ее? ни в землю, ни в навоз не годится, вон выбрасывают ее. Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Лк. 14:34,35)
СОЛЬ ЖИЗНИ
Когда мы вдоль дороги шли, клаксонили машины,
От стати с красотой ее в толпе прохожих мимо,
Женщины отводили взгляд, шли рты раскрыв мужчины,
Я ж, от любви был вусмерть пьян в юности это было.
Взрыв атомный в миг нас потряс, когда мы повстречались,
Глаза в глазах зажгли любви, в сердцах, в моменте пламя.
Ни с чем нельзя его сравнить, пред ним все в мiре меркнет,
В нетварном Свете сём душа, от счастия немеет.
Счастье - восполниться другой, частью недостающей,
Единожды, в этом и есть по Истине - Соль Жизни!
В этом соитье Храм Семьи, Творцом в Раю заложен,
В фундаменте его Любовь (Христос) - камень краеугольный.
Но мы не зная сей Закон, грешим по произволу,
Строим свой замок на песке в основу ставя похоть.
Девство до брака не храним, сосуд с вином любовный,
Расплескиваем в кутеже младости беззаботной.
Когда ж в разврате наторев, как кошки нагулявшись,
Решаем заводить семью с такими же блудями.
"Смердящих стерв" в жены берем, что есть табу для брака,
Вот и "живем" кляня судьбу, несолоно хлебамши.
2025
Когда вы что-то делаете без любви и непрофессионально – это халтура, без любви и профессионально – это ремесло, непрофессионально, но с любовью – это хобби, профессионально и с любовью – это искусство.
БЕЗ ЛЮБВИ
Всё безсмысленно, безплодно без любви,
Коли в сердце Дух Святой не обитает.
Не цветут сады зимой, увы,
Гордость всё благое убивает.
В обольщении тогда проходит жисть,
В серой мгле душевной, раскрещённой.
Черти правят бал, несясь вразнос,
Захватив пустующее место.
В рабстве оном всякий человек
Погибает, становясь при этом
Гробом вапленным, наполненным грехом,
Смрадом чванства и закваски фарисейской.
Обличенье совести своей
Заглушает он наркозом зрелищ,
Сладострастно пресыщает плоть,
Пожирая ближних, как конфеты.
В знаниях о внешнем наторев,
Космос «покорив», уж по Вселенной
Грезит путешествовать средь звёзд,
Превращая в ад жизнь на планете.
2001
«Любить и сочинять стихи - одно и то же». Лопе де Вега
ФРАНЧЕСКО И ЛАУРА.
Молодой итальянец Франческо Петракколо - высокий, стройный юноша с благородными чертами лица, не дослушав университетский курс римского права в Болонье, приезжает в Авиньон, тихий городок на юге Франции. Здесь временно обосновался (надо отметить, не по своей воле) папа римский со своим двором. Здесь же нашли временное прибежище немало знатных и богатых итальянцев. Среди них оказались и родители Франческо. Они покинули родину, уже десятки лет страдавшую от бесконечных смут, братоубийственных войн да и просто от откровенного разбоя на дорогах.
Отец Франческо, нотариус при папском дворе, рад был видеть сына живым и невредимым. Но сетовал, что тот, бросив учебу, кажется, и не думал ее продолжать. Юноша равнодушен к римскому праву и интересуется лишь литературой Древнего Рима: стихами Вергилия, речами оратора Цицерона, кроме того, иногда что-то сочиняет. Однажды, заметив, что он снова засел за книги, не имеющие отношения к юриспруденции, отец вышел из себя и швырнул их в растопленный камин. Боже, что сделалось с Франческо! Он задрожал и стал корчиться, будто вместе с книгами в огонь бросили и его самого. Отец, добрый и отходчивый человек, поспешно выхватил из пламени книги и вернул их сыну. Но для себя сделал печальный вывод: уж больно сын впечатлительный, все близко к сердцу принимает. Из таких, как он, юристов не получается...
По правде говоря, Франческо и сам не знал, что ему делать дальше. Увлечься местной красавицей? Но зачем? В любовь он не верил. В Италии, наблюдая за жизнью феодальной знати, молодой человек понял, что этим словом люди чаще всего лишь прикрывают измены и разврат. Пойти, как отец, на службу к римскому первосвященнику и сделать карьеру? Нет, он не любит тихий, скучный Авиньон и хочет поискать счастье где-нибудь на стороне... Но вскоре нелюбимый город в его глазах стал самым прекрасным местом на земле!..
Произошло это 6 апреля 1327 года. Находясь неподалеку от одной из авиньонских церквей, Франческо увидел, что из храма в сопровождении служанки вышла молодая женщина, одетая, как и положено благородным дамам при посещении церкви, в скромное черное платье. Франческо почувствовал: сейчас произойдет нечто великое, неповторимое. И точно! Благочестивая прихожанка, на мгновение приподняв вуаль, взглянула на него, а он, за то же самое мгновение, успел разглядеть черты ее прекрасного лица и понял, что это его судьба! Благородная дама ушла, а он, словно пораженный громом, остался стоять на месте. Придя в себя, Франческо спешит узнать все, что можно, про красавицу, бросившую на него мимолетный, но столь многозначительный взгляд. Незнакомку звали Лаурой. Она - дочь храброго рыцаря Одибера и жена богатого авиньонца, мать двоих детей. Было ей двадцать лет.
Прошло несколько дней. Франческо снова увидел ее, догадался, что и она заметила его... После этой встречи появился сонет:
Любовь?.. А может, нет... Сказать легко ли?
Любовь? Но, Боже, что она несет?
Добро? Тогда откуда в сердце лед?
А если зло, откуда сладость боли?
Казалось, узнав, что Лаура - замужняя женщина, верная своему избраннику, молодой поэт должен был тотчас поставить крест на своих мечтах! Но он продолжает любить ее так, словно его счастье не за горами. Без устали бродит по тенистым улочкам и приморским паркам Авиньона в надежде встретить ее - одну ли, в сопровождении ли служанки. Жаждет хотя бы чуть заметно поклониться ей, а затем с громко стучащим сердцем проследовать дальше.
Возможно, Лаура испытывала те же чувства, что и он. Но в этом она не признается ему ни словом, ни жестом. Впрочем, рассказывают, однажды лишь мимолетным жестом она подала надежду бедному Франческо, но и этого хватило ему на всю оставшуюся жизнь. О чем-то сильно задумавшись или сочиняя новый сонет, он стоял на тротуаре. Лаура, прекрасная, как сама любовь, молча и нежно, будто жалея его и саму себя, легко коснулась рукой его лица и так же молча удалилась, а Франческо, не сразу придя в себя, не мог понять, было это во сне или наяву...
Легенда гласит, что, добиваясь от Лауры новых знаков внимания, он на ее глазах заигрывает с местными красотками, желая вызвать у нее ревность. Позже Петрарка проклинает себя за этот недостойный способ завоевать ее сердце. Не выдержав страданий, Франческо уезжает из Авиньона, но вскоре возвращается. Как вы думаете, для чего? Чтобы поклониться ее следам, благословить ее земной путь.
Здесь пела, здесь сидела, здесь прошла,
Здесь повернула, здесь остановилась,
Здесь привлекла прелестным взором в плен...
В конце концов Франческо навсегда покидает Авиньон, стремясь стать тем, кем он и войдет в историю мировой литературы - великим итальянским поэтом эпохи Возрождения по имени Франческо Петрарка.
Как неприкаянный, он колесит по всему свету. У него нет ни дома, ни семьи. Казалось бы, вечная разлука должна помочь забыть Лауру. Ничуть не бывало! Он продолжает писать бессмертные сонеты в честь своей мадонны.
Куда я взор задумчивый ни кину,
Передо мною ты, любовь моя...
Он слышит ее голос через моря и горы. Он видит ее там, где ее не может быть. Недаром древние считали, что любовь - это род безумия, добавляя - счастливого безумия. И вот что еще удивительно: его сонеты вместе с неутихающей тоской по любимой Лауре пронизаны вполне земным страхом пережить ее!
Мне вред на пользу, слаще нет невзгод,
И жить устал, и жизнь молю устало
Не уходить, и странно, что сначала
Не я, но та, кого пою, уйдет...
Петрарка не знал, что, как все истинные поэты, он - провидец. Случится именно то, чего он так боялся. В 1348 году население Авиньона чуть ли не все вымрет от эпидемии чумы. Страшная болезнь унесет в небытие и мадонну Лауру. Не меньше, чем смертью любимой, Петрарка будет потрясен тем, что она умерла 6 апреля! Ровно через двадцать один год после их первой встречи - день в день! Согласитесь, в этом было что-то предопределенное...
Ты смотришь на меня из темноты
Моих ночей, придя из дальней дали:
Твои глаза еще прекрасней стали,
Не исказила смерть твои черты.
Как счастлив я, что скрашиваешь ты
Мой долгий век, исполненный печали!..
Хотя Лауры давно не было в живых, Петрарка еще двадцать пять лет сочинял сонеты о своей любви и горячей вере в скорую встречу с любимой в потустороннем мире.
Но высшая краса вознесена
На небеса, и этой неземною
Красой, как прежде, жизнь моя полна...
Незадолго до смерти (а прожил он семьдесят лет) поэт, уже больной, усталый человек, думающий больше о своей немощи, чем о былых возвышенных чувствах, напишет «Письмо к потомкам». Там есть строчки, в которых звучит сожаление, что он потратил много духовных сил на свою несчастную, неразделенную любовь. Возможно, в нем поэт умер раньше человека. Ведь когда-то Петрарка утверждал совсем иное!
Благословляю день, минуты, доли
Минут, время года, месяц, год,
И тот прекрасный край, и город тот,
Где светлый взгляд обрек меня неволе,
Благословляю сладость первой боли,
И сердце, и в судьбе переворот...
Благословляю имя из имен
И голос мой, дрожавший от волненья,
Когда к любимой обращался он.
Благословляю все мои творенья
Во славу ей, и каждый вздох, и стон,
И помыслы мои - ее владенья...
В шестнадцатом веке один из французских королей, пораженный историей любви Петрарки и его сонетами, повелел устроить пышное перезахоронение останков Лауры. Не исключено, что его величество желало удостовериться, что мадонна Лаура на самом деле существовала, а не являлась вымыслом Петрарки, ведь воображение поэта на все способно... Впрочем, старинные записи подтверждают, что в те годы в Авиньоне действительно жила Лаура, дочь благородного рыцаря Одибера, бессмертная муза поэта Франческо Петрарки.
«ПИСЬМО К ПОТОМКАМ»
Перевод с латинского М. Гершензона Франческо Петрарка. Лирика. Автобиографическая проза. М., "Правда", 1989
Коли ты услышишь что-нибудь обо мне - хотя и сомнительная чтобы мое
ничтожное и темное имя проникло далеко сквозь пространство и время, - то
тогда, быть может, ты возжелаешь узнать, что за человек я был и какова была
судьба моих сочинений, особенно тех, о которых молва или хотя бы слабый слух
дошел до тебя. Суждения обо мне людей будут многоразличны, ибо почти каждый
говорит так, как внушает ему не истина, а прихоть, и нет меры ни хвале, ни
хуле. Был же я один из вашего стада, жалкий смертный человек, ни слишком
высокого, ни низкого происхождения. Род мой (как сказал о себе кесарь
Август) - древний. И по природе моя душа не была лишена ни прямоты, ни
скромности, разве что ее испортила заразительная привычка. Юность обманула
меня, молодость увлекла, но старость меня исправила и опытом убедила в
истинности того, что я читал уже задолго раньше, именно, что молодость и
похоть - суета; вернее, этому научил меня Зиждитель всех возрастов и времен,
который иногда допускает бедных смертных в их пустой гордыне сбиваться с
пути, дабы, поняв, хотя бы поздно, свои грехи, они познали себя. Мое тело
было в юности не очень сильно, но чрезвычайно ловко, наружность не
выдавалась красотою, но могла нравиться в цветущие годы; цвет лица был свеж,
между белым и смуглым, глаза живые и зрение в течение долгого времени
необыкновенно острое, но после моего шестидесятого года: оно, против
ожидания, настолько ослабло, что я был вынужден, хотя и с отвращением,
прибегнуть к помощи очков. Тело мое, во всю жизнь совершенно здоровое,
осилила старость и осадила обычной ратью недугов.
Я всегда глубоко презирал богатство, не потому, чтобы не желал его, но
из отвращения к трудам и заботам, его неразлучным спутникам. Не искал я
богатством стяжать возможность роскошных трапез, но, питаясь скудной пищей и
простыми яствами, жил веселее, чем все последователи Апиция с их изысканными
обедами. Так называемые пирушки (а в сущности, попойки, враждебные
скромности и добрым нравам) всегда мне не нравились; тягостным и бесполезным
казалось мне созывать для этой цели других, и не менее - самому принимать
приглашения. Но вкушать трапезу вместе с друзьями было мне так приятно, что
никакая вещь не могла доставить мне большего удовольствия, нежели их
нечаянный приезд, и никогда без сотрапезника я не вкушал пищи с охотою.
Более всего мне была ненавистна пышность, не только потому, что она дурна и
противна смирению, но и потому, что она стеснительна и враждебна покою. От
всякого рода соблазнов я всегда держался вдалеке не только потому, что они
вредны сами по себе и не согласны со скромностью, но и потому, что враждебны
жизни размеренной и покойной.
В юности страдал я жгучей, но единой и пристойной любовью и еще дольше
страдал бы ею, если бы жестокая, но полезная смерть не погасила уже гаснущее
пламя. Я хотел бы иметь право сказать, что был вполне чужд плотских
страстей, но, сказав так, я солгал бы; однако скажу уверенно, что, хотя пыл
молодости и темперамента увлекал меня к этой низости, в душе я всегда
проклинал ее. Притом вскоре, приближаясь к сороковому году, когда еще было
во мне и жара и сил довольно, я совершенно отрешился не только от мерзкого
этого дела, но и от всякого воспоминания о нем, так, как если бы никогда не
глядел на женщину; и считаю это едва ли не величайшим моим счастием и
благодарю Господа, который избавил меня, еще во цвете здоровья и сил, от
столь презренного и всегда ненавистного мне рабства. Но перехожу к другим
вещам. Я знал гордость только в других, но не в себе; как я ни был мал,
ценил я себя всегда еще ниже. Мой гнев очень часто вредил мне самому, но
никогда другим. Смело могу сказать - так как знаю, что говорю правду, - что,
несмотря на крайнюю раздражительность моего нрава, я быстро забывал обиды и
крепко помнил благодеяния. Я был в высшей степени жаден до благородной
дружбы и лелеял ее с величайшей верностью. Но такова печальная участь
стареющих, что им часто приходится оплакивать смерть своих друзей.
Благоволением князей и королей и дружбою знатных я был почтен в такой мере,
которая даже возбуждала зависть. Однако от многих из их числа, очень любимых
мною, я удалился; столь сильная была мне врождена любовь к свободе, что я
всеми силами избегал тех, чье даже одно имя казалось мне противным этой
свободе. Величайшие венценосцы моего времени, соревнуясь друг с другом,
любили и чтили меня, а почему - не знаю: сами не ведали; знаю только, что
некоторые из них ценили мое внимание больше, чем я их, вследствие чего их
высокое положение доставляло мне только многие удобства, но ни малейшей
докуки. Я был одарен умом скорее ровным, чем проницательным, способным на
усвоение всякого благого и спасительного знания, но преимущественно склонным
к нравственной философии и поэзии. К последней я с течением времени охладел,
увлеченный священной наукою, в которой почувствовал теперь тайную сладость,
раньше пренебреженную мною, и поэзия осталась для меня только средством
украшения. С наибольшим рвением предавался я изучению древности, ибо время,
в которое я жил, было мне всегда так не по душе, что если бы не
препятствовала тому моя привязанность к любимым мною, я всегда желал бы быть
рожденным в любой другой век и, чтобы забыть этот, постоянно старался жить
душою в иных веках. Поэтому я с увлечением читал историков, хотя их
разногласия немало смущали меня; в сомнительным случаях я руководствовался
либо вероятностью фактов, либо авторитетом повествователя. Моя речь была,
как утверждали некоторые, ясна и сильна; как мне казалось - слаба и темна.
Да и в обыденной беседе с друзьями и знакомыми я и не заботился никогда о
красноречии, и потому я искренне дивлюсь, что кесарь Август усвоил себе эту
заботу. Но там, где, как мне казалось, самое дело, или место, или слушатель
требовали иного, я делал некоторое усилие, чтобы преуспеть; пусть об этом
судят те, пред кем я говорил. Важно хорошо прожить жизнь, а тому, как я
говорил, я придавал мало значения, тщетна слава, приобретенная одним блеском
слова.
Я родился от почтенных, небогатых, или, чтобы сказать правду, почти
бедных родителей, флорентийцев родом, но изгнанных из отчизны, - в Ареццо, в
изгнании, в год этой последней эры, начавшийся рождением Христа, 1304-й, на
рассвете в понедельник 20 июля.
Вот как частью судьба, частью моя воля распределили мою жизнь доныне.
Первый год жизни, и то не весь, я провел, в Ареццо, где природа вывела меня
на свет, шесть следующих - в Акцизе, в усадьбе отца, в четырнадцати тысячах
шагов от Флоренции. По возвращении моей матери из изгнания восьмой год я
провел в Пизе, девятый и дальнейшие - в заальпийской Галлии, на левом берегу
Роны; Авиньон - имя этому городу, где римский первосвященник держит и долго
держал в позорном изгнании церковь Христову. Правда, немного лет назад
Урбан. V, казалось, вернул ее на ее законное место, но это дело, как
известно, кончилось ничем, - и что мне особенно больно, - еще при жизни он
точно раскаялся в этом добром деле. Проживи он немного дольше, он, без
сомнения, услышал бы мои попреки, ибо я уже держал перо в руке, когда он
внезапно оставил славное свое намерение вместе с жизнью. Несчастный! Как
счастливо мог бы он умереть пред алтарем Петра и в собственном доме! Ибо
одно из двух: или его преемники остались бы в Риме, и тогда ему принадлежал
бы почин благого дела, или они ушли бы оттуда - тогда его заслуга была бы
тем виднее, чем разительнее была бы их вина. Но эта жалоба слишком
пространная и не к месту здесь. Итак, здесь, на берегу обуреваемой ветрами
реки, провел я детство под присмотром моих родителей и затем всю юность под
властью моей суетности. Впрочем, не без долгих отлучек, ибо за это время я
полных четыре года прожил в Карпантра, небольшом и ближайшем с востока к
Авиньону городке, и в этих двух городах я усвоил начатки грамматики,
диалектики и риторики, сколько позволял мой возраст или, вернее, сколько
обычно преподают в школах, - что, как ты понимаешь, дорогой читатель,
немного. Оттуда переехал я для изучения законов в Монпелье, где провел
другое четырехлетие, потом в Болонью, где в продолжение трех лет прослушал
весь курс гражданского права. Многие думали, что, несмотря на свою
молодость, я достиг бы в этом деле больших успехов, если бы продолжал
начатое. Но я совершенно оставил эти занятия, лишь только освободился от
опеки родителей, не потому, чтобы власть законов была мне не по душе - ибо
их значение, несомненно, очень велико и они насыщены римской древностью,
которой я восхищаюсь, - но потому, что их применение искажается
бесчестностью людскою. Мне претило углубляться в изучение того, чем
бесчестно пользоваться я не хотел, а честно не мог бы, да если бы и хотел,
чистота моих намерений неизбежно была бы приписана незнанию.
Итак, двадцати двух лет я вернулся домой, то есть в авиньонское
изгнание, где я жил с конца моего детства. Там я уже начал приобретать
известность, и видные люди начали искать моего знакомства, - почему, я,
признаюсь, теперь не знаю и дивлюсь тому, но тогда я не удивлялся этому, так
как, по обычаю молодости, считал себя вполне достойным всякой почести.
Особенно был я взыскан славным и знатнейшим семейством Колонна, которое
тогда часто посещало, скажу лучше - украшало своим присутствием, Римскую
курию; они ласкали меня и оказывали мне честь, какой вряд ли и теперь, а
тогда уж без сомнения, я не заслуживал. Знаменитый и несравненный Джакомо
Колонна, в то время епископ Ломбезский, человек, равного которому я едва ли
видел и едва ли увижу, увез меня в Гасконь, где у подошвы Пиренеев в
очаровательном обществе хозяина и его приближенных я провел почти неземное
лето, так что и доныне без вздоха не могу вспомнить о том времени. По
возвращении оттуда я прожил многие годы у его брата, кардинала Джованни
Колонна, не как у господина, а как у отца, даже более - как бы с нежно
любимым братом, вернее, как бы с самим собою и в моем собственном доме. В
это время обуяла меня юношеская страсть объехать Францию и Германию, и хотя
я выставлял другие причины, чтобы оправдать свой отъезд в глазах моих
покровителей, но истинной причиной было страстное желание видеть многое. В
это путешествие я впервые увидал Париж, и мне было забавно исследовать, что
верно и что ложно в ходячих рассказам об этом городе. Вернувшись оттуда, я
отправился в Рим, видеть который было с детства моим пламенным желанием, и
здесь так полюбил великодушного главу той семьи, Стефано Колонна, равного
любому из древних, и был так ему мил, что, казалось, не было никакой разницы
между мною и любым из его сыновей. Любовь и расположение этого превосходного
человека ко мне остались неизменными до конца его дней; моя же любовь к нему
доныне живет во мне и никогда не угаснет, пока я сам не угасну. По
возвращении оттуда, будучи не в силах переносить долее искони присущее моей
душе отвращение и ненависть ко всему, особенно же к этому гнуснейшему
Авиньону, я стал искать какого-нибудь убежища, как бы пристани, и нашел
крошечную, но уединенную и уютную долину, которая зовется Запертою, в
пятнадцати тысячах шагов от Авиньона, где рождается царица всех ключей
Сорга. Очарованный прелестью этого места, я переселился туда с моими милыми
книгами, когда мне минуло уже тридцать четыре года.
Мой рассказ слишком затянулся бы, если бы я стал излагать, что я делал
там в продолжение многих и многих лет. Коротко сказать, там были либо
написаны, либо начаты, либо задуманы почти все сочинения, выпущенные мною, -
а их было так много, что некоторые из них еще и до сих пор занимают и
тревожат меня. Ибо мой дух, как и мое тело, отличался скорее ловкостью, чем
силою; поэтому многие труды, которые в замысле казались мне легкими, а в
исполнении оказывались трудными, я оставил. Здесь самый характер местности
внушил мне мысль сочинить "Буколическую песнь", пастушьего содержания, равно
как и две книги "об уединенной жизни", посвященные Филиппу, мужу всегда
великому, который тогда был малым епископом Кавальонским, а теперь занимает
высокий пост кардинала-епископа Сабинского; он один еще в живых из всех моих
старых друзей, и он любил и любит меня не по долгу епископа, как Амвросий
Августина, а братски. Однажды, бродя в тех горах, в пятницу Святой недели, я
был охвачен неодолимым желанием написать поэму в героическом стиле о старшем
Сципионе Африканском, чье имя по непонятной причине было мне дорого с самого
детства. Начав тогда уже этот труд с большим увлечением, я вскоре отложил
его в сторону, отвлеченный другими заботами; тем не менее поэма, которую я,
сообразно ее предмету, назвал "Африкою", была многими любима еще прежде,
нежели стала известна. Не знаю, должно ли приписать это моему или ее
счастию. В то время как я невозмутимо жил в этих местах, странным образом
получил я в один и тот же день два письма - от Римского сената и от канцлера
Парижского университета, которые наперерыв приглашали меня, одно в Рим,
другое в Париж, для увенчания меня лавровым венком. Ликуя в юношеском
тщеславии, взвешивая не свои заслуги, а чужие свидетельства, я счел себя
достойным того, чего достойным признали меня столь выдающиеся люди, и только
колебался короткое время, кому отдать предпочтение. Я письмом попросил
совета об этом у вышепомянутого кардинала Джованни Колонна, потому что он
жил так близко, что, написав ему поздно вечером, я мог получить его ответ на
следующий день до трех часов пополудни. Следуя его совету, я решил
предпочесть авторитет Рима всякому другому, и мои два письма к нему, в
которых я высказал свое согласие с его советом, сохранились. Итак, я
пустился в путь, и хотя я, по обычаю юноши, судил свои труды крайне
снисходительным судом, однако мне было совестно опираться на мое собственное
свидетельство о себе или на свидетельство тех, которые приглашали меня и
которые, без сомнения, не сделали бы этого, если бы не считали меня
достойным предлагаемой почести. Поэтому я решил отправиться сперва в Неаполь
и явился к великому королю и философу Роберту, столь же славному своей
ученостью, как и правлением, дабы он, который один между государями нашего
века может быть назван другом наук и добродетели, высказал свое мнение обо
мне. Поныне дивлюсь тому, сколь высокую он дал мне оценку и сколь радушный
оказал мне прием, да и ты, читатель, думаю, дивился бы, когда бы знал. Узнав
о цели моего приезда, он необыкновенно обрадовался, отчасти польщенный
доверием молодого человека, отчасти, может быть, в расчете на то, что
почесть, которой я домогался, прибавит крупицу и к его славе, так как я его
одного из всех смертных избрал достойным судьею. Словом, после
многочисленных собеседований о разных предметах и после того, как я показал
ему мою "Африку", которая привела его в такой восторг, что он, как великой
награды, выпросил себе посвящение ее, в чем я, разумеется, не мог и не хотел
отказать ему, он наконец назначил мне определенный день на предмет того
дела, ради которого я приехал. В этот день он держал меня с полудня до
вечера; но так как круг испытания все расширялся и времени не хватило, то он
продолжал то же еще два следующих дня. Так он три дня исследовал мое
невежество и на третий день признал меня достойным лаврового венка. От
предлагал мне его в Неаполе и многими просьбами старался он вынудить у меня
согласие. Но моя любовь к Риму одержала верх над лестными настояниями
великого короля. Итак, видя мою непреклонную решимость, он дал мне письмо и
провожатых к Римскому сенату, чрез посредство которых изъясняли с большим
благоволением свое мнение обо мне. Эта царственная оценка в то время
совпадала с оценкою многих и особенно с моею собственной; нынче же я не
одобряю ни его, ни моего суждения, ни суждения всех, кто так мыслит; им
руководило не столько стремление соблюсти истину, сколько его любовь ко мне
и снисхождение к моей молодости. Все-таки я отправился в Рим и там, хотя
недостойный, но твердо полагаясь на столь авторитетную оценку, принял, еще
несведущий ученик, лавровый венок поэта среди великого ликования римлян,
которым довелось присутствовать при этой торжественной церемонии. Об этом
событии существуют и письма мои как в стихах, так и в прозе. Лавровый венок
не дал мне знания нисколько, но навлек на меня зависть многих; но и об этом
рассказ был бы более долог, нежели допускает здесь место. Итак, оттуда я
отправился в Парму, где некоторое время прожил у владетельных синьоров
Корреджо, которые не ладили между собою, но ко мне относились в высшей
степени милостиво и любезно. Такого правления, каким пользовалось; тогда это
княжество под их властью, оно никогда не знало на памяти людей и, полагаю,
более в наш век не узнает. Я не забывал о чести, выпавшей мне на долю, и
беспокоился, как бы не стали думать, что она оказана недостойному. И вот
однажды, поднявшись в горы, я чрез речку Энцу невзначай дошел до Сельвапьяна
в округе Реджо, и здесь, пораженный необычайным видом местности, я снова
принялся за прерванную "Африку"; угасший, казалось, душевный пыл снова
разгорелся; я немного написал в этот день и в следовавшие затем дни
ежедневно писал понемногу, пока, вернувшись в Парму и отыскав себе
уединенный и покойный дом, позднее купленный мною и до сих пор принадлежащий
мне, в короткое время: с таким жаром не довел это произведение до конца, что
и сам ныне дивлюсь тому. Оттуда я вернулся к источнику Сорги, в мое
заальпийское уединение.
Долгое время спустя, благодаря молве, разносившей мою славу, я стяжал
благоволение Джакомо Каррара-младшего, мужа редких достоинств, которому едва
ли кто из итальянских государей его времени был подобен, скорее, я уверен,
никто. Присылая ко мне послов и письма даже за Альпы, когда я жил там, и
всюду в Италии, где бы я ни был, он в продолжение многих лет не уставал
осаждать меня своими неотступными просьбами и предложениями своей дружбы,
что, хотя я ничего не ждал от великих мира сего, я решил наконец посетить
его и посмотреть, что означает эта необыкновенная настойчивость столь
значительного, хотя и незнакомого мне человека. Итак, хотя и поздно, и
задержавшись по дороге в Парме и Вероне, я отправился в Падую, где этот
славнейшей памяти муж принял меня не только человечески-радушно, но так, как
в небесах принимают блаженные души, с такою радостью, с такой неоценимой
любовью и нежностью, что, не надеясь вполне изобразить их словами, я
принужден скрыть их молчанием. Между прочим, зная, что я с ранней юности был
привержен к церковной жизни, он, чтобы теснее связать меня не только с
собою, но и со своим городом, велел назначить меня каноником Падуи. И если б
его жизни было суждено продлиться, моим блужданиям и странствованиям был бы
положен конец. Но увы! Между смертными нет ничего длительного, и если
случается что-нибудь сладостное, оно вскоре венчается горьким концом.
Неполных два года оставив его мне, отечеству и миру, Господь призвал его к
себе, потому что ни я, ни отечество, ни мир - говорю это, не ослепляемый
любовью, - не стоили его. И хотя ему наследовал его сын, муж редкого ума и
благородства, который, следуя примеру отца, всегда оказывал мне любовь и
почет, но я, потеряв того, с кем меня более сближало особенно равенство лет,
опять вернулся во Францию, не в силах оставаться на одном месте, не столько
стремясь снова увидеть то, что видел тысячи раз, сколько с целью, по примеру
больных, переменою места утишить мою тоску.
«Средь всей Вселенной только ты одна,
Сердце моё любовью воскресила.
С Ярилом Всеблагого Бога Сына
Могу сравнить Тебя, Владычица моя».
Утешенный П.
Всё зло мiра от незнания Священного Корнеслова, говорил Иоанн Златоуст.
ОТ ЧЕГО ЗЛА ВИДИМ ТОРЖЕСТВО?
Потому что пала Ева мать,
Будучи прельщенная врагом.
Потому что Божеский Завет
С гиканьем отвергло большинство.
Потому что подлый сатана,
Сеет неустанно по земле
Семена раздора и греха,
Разжигая страсти у людей:
Самость, гордость, ненависть и блуд,
Пьянство, сребролюбие Иуд.
И найдет ли веру на земле,
Судия, пришедши у «зверей»?
2005
3.01.2026 День поминовения Святителя Петра митрополита Киевского, Московского и всея Руси чудотворца (1326)
Святитель Петр, митрополит Московский, родился на Волыни от благочестивых родителей Феодора и Евпраксии. Еще до рождения сына в сонном видении Господь открыл Евпраксии благодатную предызбранность ее сына. В 12 лет юный Петр поступил в монастырь. К тому времени он успешно изучил книжные науки и с особой ревностью стал исполнять монастырские послушания. Много времени уделял будущий святитель внимательному изучению Священного Писания и обучился иконописанию. Иконы, написанные иноком Петром, раздавались братии и посещавшим монастырь христианам.
За добродетельную подвижническую жизнь игумен обители рукоположил инока Петра в сан иеромонаха. После многолетних подвигов в монастыре иеромонах Петр, испросив благословение игумена, оставил обитель в поисках уединенного места. На реке Рате он поставил келию и стал подвизаться в безмолвии. Впоследствии на месте подвигов образовался монастырь, названный Новодворским. Для приходивших иноков был выстроен храм во Имя Спаса. Избранный игуменом, святой Петр кротко наставлял духовных чад, никогда не гневался на провинившегося инока, словом и примером поучал братию. О добродетельном игумене-подвижнике стало известно далеко за пределами обители. Нередко в монастырь приходил Галицкий князь Юрий Львович, чтобы услышать духовные наставления святого подвижника.
Однажды обитель посетил Владимирский митрополит Максим, обходивший Русскую землю со словом поучения и назидания. Принимая святительское благословение, игумен Петр принес в дар написанный им образ Успения Пресвятой Богородицы, перед которым святитель Максим до конца своей жизни молился о спасении вверенной ему Богом Русской земли. Когда митрополит Максим скончался, Владимирская кафедра некоторое время оставалась незанятой. Великий князь Владимирский, а им был в это время святой Михаил Тверской (память 22 ноября), направил к патриарху Константинопольскому своего сподвижника и единомышленника игумена Геронтия с просьбой о поставлении его на Русскую митрополию.
По совету Галицкого князя Юрия игумен Петр также отправился к Константинопольскому Патриарху для принятия святительской кафедры. Бог избрал для окормления Русской Церкви святого Петра. Плывшему Черным морем Геронтию ночью, во время бури, явилась Божия Матерь и сказала: «Напрасно трудишься, сан святительский не достанется тебе. Тот, кто написал Меня, Ратский игумен Петр, возведен будет на престол Русской митрополии». Слова Божией Матери в точности исполнились: Патриарх Константинопольский Афанасий (1289–1293) с собором возвел на Русскую митрополию святителя Петра, передав ему святительские облачения, жезл и икону, привезенные Геронтием. По возвращении в Россию в 1308 году митрополит Петр в течение года пребывал в Киеве, а затем переехал во Владимир.
Много трудностей испытал Первосвятитель в первые годы управления Русской митрополией. В страдавшей под татарским игом Русской земле не было твердого порядка, и святителю Петру приходилось часто менять места своего пребывания. В этот период особенно важны были труды и заботы святителя об утверждении в государстве истинной веры и нравственности. Во время постоянных объездов епархий он неустанно поучал народ и духовенство о строгом хранении христианского благочестия. Враждовавших князей он призывал к миролюбию и единству.
В 1312 году святитель совершил поездку в Орду, где получил от хана Узбека грамоту, охранявшую права русского духовенства.
В 1325 году святитель Петр по просьбе великого князя Иоанна Данииловича Калиты (1328–1340) перенес митрополичью кафедру из Владимира в Москву. Это событие имело важное значение для всей Русской земли. Святитель Петр пророчески предсказал освобождение от татарского ига и будущее возвышение Москвы как центра всей России.
По его благословению в Московском Кремле в августе 1326 года был заложен собор в честь Успения Пресвятой Богородицы. Это было глубоко знаменательное благословение великого первосвятителя Русской земли.
21 декабря 1326 года святитель Петр отошел к Богу. Святое тело Первосвятителя было погребено в Успенском соборе в каменном гробу, который он сам приготовил.
Множество чудес совершилось по молитвам угодника Божия. Многие исцеления совершались тайно, что свидетельствует о глубоком смирении святителя даже после смерти. Глубокое почитание Первосвятителя Русской Церкви со дня его преставления утверждалось и распространялось по всей Русской земле. Через 13 лет, в 1339 году, при святителе Феогносте (сведения о нем 14 марта), он был причтен к лику святых. У гроба святителя князья целовали крест в знак верности великому князю Московскому. Как особо чтимый покровитель Москвы святитель призывался в свидетели при составлении государственных договоров. Новгородцы, имевшие право избирать себе владык у Святой Софии, после присоединения к Москве при Иоанне III клятвенно обещали ставить своих архиепископов только у гроба святителя Петра чудотворца. При гробе святителя нарекались и избирались русские Первосвятители.
О нем постоянно упоминают русские летописи, ни одно значительное государственное начинание не обходилось без молитвы у гроба святителя Петра. В 1472 и 1479 годах совершалось перенесение мощей святителя Петра. В память этих событий установлены празднования 5 октября и 24 августа.
ЖЕРТВА
(Евр. 11, 17–23. 27–31; Мк. 9, 42–10, 1). “Всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится”. Перед этим говорил Господь о том, что должно быть готовым на всякого рода пожертвования и на всякие дела самоотвержения, лишь бы устоять на добром пути. Хоть бы жертвы эти были дороги нам, как глаз, или необходимы, как правая рука, надо принести их не задумываясь; ибо если пожалеешь принести такую жертву, и вследствие того увлечешься с правого пути на неправый, то принужден будешь в будущей жизни страдать вечно. Итак, принеси жертву, болезненную и скорбную здесь, чтоб избежать мучений там. Без огненного очищения здесь нельзя быть спасену от огня вечного. Всякий, желающий быть спасенным, должен быть осолен огнем, пройти огненное очищение. Все мы, по закону сотворения, должны принести себя в жертву Богу; но всякий из нас нечист. Надо, значит, очистить себя, чтобы из нас составилась жертва, приятная Богу. Но стань себя очищать, отрывать страсти от души, будет больно, как от обожжения огнем. Это действие внутреннего самоочищения похоже на действие огня, очищающего металл. Металл бесчувствен. Если дать ему чувство, то он и очищение и жжение чувствовал бы одновременно; это самое происходит и в самоочищающемся человеке. Пройдя это действие, он бывает как бы весь пережжен огнем. Очистительный огонь проходит по всем частям его, как соль проникает осоляемое тело. И только тот, кто подвергается этому действию, бывает настоящею богородною жертвою; потому и необходимо всякому быть осолену огнем, подобно тому как в Ветхом Завете всякая жертва осолялась прежде принесения ее на всесожжение.
Куртуазный минор
© Copyright: Александр Пожарский, 2026
Свидетельство о публикации №126011106719
Свидетельство о публикации №126011106719
Рецензии