Театр Мастера Сильвестра

Тусклый свет единственной керосиновой лампы выхватывал из полумрака склада причудливые силуэты. Здесь, в задниках странствующего театра марионеток Мастера Сильвестра, время застыло, как засохший клей на шее королевы-волшебницы. Запах пыли, скипидара и старого сукна был плотнее, чем ночной туман за окном. Антон, бывший ассистент Мастера, а ныне его самопровозглашённый летописец и критик, сидел на ящике с реквизитом и держал в руках рыцаря Валерия.
Рыцарь был героем. Его чело было высоко, а лазурные глаза, нарисованные быстрым, уверенным мазком, глядели в некое далёкое будущее. Доспехи его, сделанные из покрашенной фольги, блестели тускло, словно утраченная слава. В официальной версии спектакля, той, что Мастер показывал на ярмарках и в городских садах, Валерий был воплощением доблести. Он попадал в плен к королеве Лилит, соблазнительнице и злодейке, и выдерживал все её искушения, спасая свою честь и верность королю. Классика. Чистота. Бездна.
Антон поворачивал куклу в руках, и суставы, скреплённые грубой верёвкой, издавали тихий, скрипучий стон. Он знал эту куклу как свои пять пальцев. Он знал, что под благородным синим плащом, на грубой деревянной спине, осталась царапина от когтей кота Мастера. Он знал, что левая рука, сжимающая деревянный меч, была сделана заново после того, как какой-то пьяный зритель в Орле попытался «помочь» рыцарю в его битве с драконом. Эта кукла была не символом, а вещью. Историей повреждений и починок.
Именно в этой вещности, а не в идеальном образе, и таилась другая история. Та, что Мастер Сильвестр упрятал так глубоко, что, казалось, и сам забыл о ней. Но Антон помнил. Он помнил старуху в глухой деревушке на границе с Литвой, у которой Мастер когда-то давно выпросил сюжет. У неё, в избе, пахнущей кислой капустой и старостью, этот рассказ был не о рыцаре, а о дурне. О деревенском пастушке, которого местная пани, от скуки и жестокости, привела в свой двор «погалдить».
– Галдить? – переспросил тогда Антон, не понимая.
Старуха рассмеялась беззубым ртом.
— Галдить, галдить, милой… Тебе-то, сынок, чай ведомо, како в сарае-то, када возня любовна да шум стоит. А вона опосля и молвила: он-де на мене напрыгнул, будто я не пани, а девка яка попадя с луга! Ну, его за то и выстегали. А игратися-то вона сама чай хотела, а правила — вона их всяко иначе по-своея страсти тлумачила.
Слово «галдить» – ключ. В официальном спектакле Мастера не было галдежа. Были томные вздохи, зловещие шёпоты и благородный отказ. Но Антон теперь видел, что вся эта благородная сцена была лишь тонкой позолотой на грубом дереве. Мастер взял грубый, площадной фарс и превратил его в высокую трагедию. Или, наоборот, он взял высокую трагедию человеческого духа и облёк её в лохмотья фарса? Парадокс сводил Антона с ума.
Рыцарь Валерий в его руках вдруг перестал быть героем. Он стал тем самым пастухом. Наивным, глуповатым парнем, которого привели во дворцы для забавы. Он не понимал правил игры. Для пани Лилит это была всего лишь забава, карнавал, где на время всё переворачивается с ног на голову. Она – пани, он – раб. Но в игре она могла быть рабыней, а он – господином. Она предлагала ему эту игру: «Будь моим на час, и я буду твоей навеки». А он, этот дурак, воспринял всё всерьёз. Он отказался. Он нарушил главный закон карнавала – закон условности. Он попытался привнести в игру реальность. И тогда она, в гневе, снова перевернула всё. «Он хотел меня взять силой!» – крикнула она, и мир, который только что играл по её правилам, снова стал серьёзным и жестоким. И его высекли. Или, в версии Мастера, он бежал, сохранив честь.
Какая же версия была истинной? Та, где пастух – дурак, или та, где рыцарь – святой? Антон смотрел на нарисованную синь глаз куклы и думал, что истины, наверное, нет. Есть только текст. Или, в данном случае, кукла. И есть воля того, кто её дёргает за нитки. Мастер Сильвестр, когда создавал свой спектакль, совершил тот же поступок, что и пани Лилит. Он взял живой, хаотичный материал – народную сказку – и насильно надел на него костюм рыцаря. Он сказал: «Ты будешь означать честь». И кукла подчинилась. Она играет свою роль, как играл тот пастух, пока не понял, что игра вышла из-под контроля.
В этом и была вся суть. Любой великий миф, любая национальная история, любая священная книга – не более чем такой же спектакль. Кто-то когда-то взял хаос реальных событий – с их галдежом, грязью, случайностями и жестокостью – и нарядил их в благородные доспехи. Мы все живём в этом театре Мастера Сильвестра. Мы читаем его сценарии и восхищаемся рыцарем Валерием, не подозревая, что под его фольгой скрывается всего лишь испуганный пастух, который не понял шутки.
Антон поставил рыцаря на полку. Рядом с ним стояла королева Лилит. Её лицо было маской застывшей, змеиной красоты. Но теперь Антон видел в ней не злодейку. Он видел игрока. Существо, которое понимало, что мир – это лишь условность, и что единственная настоящая власть – это власть менять правила. Она не хотела обладать пастухом. Она хотела, чтобы он играл по-настоящему. Чтобы вошёл в её игру, в её мир, где все «галдят» и смеются над серьёзностью. Его отказ был для неё не оскорблением, а предательством. Предательством искусства, предательством самой игры.
Дверь склада скрипнула, и вошёл Мастер Сильвестр. Старый, согбенный, с лицом, похожим на... не знаю, трудно сказать на кого. Он посмотрел на Антона, потом на кукол на полке. Его взгляд был усталым, но проницательным.
– Всё ещё пытаешься прочитать между строк, Антоша? – прохрипел он, подходя к лампе и зажигая трубку. – В моих куклах нет между строк. Есть только дерево и краска.
– А что было до дерева и краски, Сильвестр Петрович? – тихо спросил Антон. – Что было с пастухом?
Мастер выпустил колечко дыма. Оно медленно поплыло к потолку, теряя форму.
– Люди не приходят на представление, чтобы смотреть на пастухов, – сказал он. – Они приходят, чтобы увидеть себя лучше, чем они есть. Они хотят видеть рыцаря. Я им даю рыцаря. Разве это не чудо? Из куска дерева, из глупой деревенской побасенки сделать то, что заставляет кого-то в зале плакать? Я не лгу. Я перевожу. Я перевожу с языка жизни на язык надежды.
– А если надежда – это ложь?
– А если жизнь – это лишь плохо поставленный спектакль? – парировал Мастер. – Тогда мой обман благороднее, чем её правда. Пастух был бы съеден свиньями и забыт. А рыцарь Валерий будет жить вечно. В каждой девочке, которая увидит спектакль. В каждом мальчике, который захочет стать таким же. Я дал бессмертие глупой истории. Разве это не высшая форма любви?
Он повернулся и ушёл, оставив Антона одного в полумраке, с запахом табачного дыма и вечных вопросов. Антон посмотрел на двух кукол, стоящих рядом. Рыцарь и королева. Герой и злодейка. Но теперь он видел их иначе. Два игрока в одной и той же игре. Один – создавший прекрасную и спасительную ложь. Другой – пытающийся разрушить всю серьёзность мира, вернуть её к первобытному галдежу.
И Антон вдруг понял, кто из них был сильнее. Не тот, кто спасал свою честь. И не тот, кто создавал мифы. Сильнейшей была королева Лилит. Потому что только она одна знала, что в конце концов все спектакли кончаются, куклы убираются в ящик, а зрители расходятся по домам. И остаётся только смех. Тот самый, древний, галдёж, из которого родился мир. И этот смех, наверное, и был единственной неоспоримой истиной. Истиной, от которой так отчаянно бежал и рыцарь, и Мастер Сильвестр, и сам Антон, сидевший теперь в темноте среди безмолвных богов из дерева и ткани.