Саратан

Мой дед рассказывал, что в глубине пустыни существует библиотека, которая движется. Не здание — сама библиотека: её книги, её страницы, её чернила. Она ползёт по пескам, оставляя за собой след из букв, которые ветер тут же развеивает. Моряки, заблудившиеся в песках, говорят, что видели её в лунную ночь: тысячи томов, скреплённых в один организм, ползущий на костяных лапках-бумажницах. Они называют её Саратаном.

«Не верь им, — говорил дед, — это не библиотека. Это то, что читает библиотеки».


В семнадцатом году моего странствия я нашёл карту, вырезанную на человеческом зубе. На ней был изображён оазис, которого не существует, и тропа, ведущая в никуда. Тропа заканчивалась словом «Саратан», выгравированным так мелко, что я читал его только при лунном свете. Я отправился в путь, потому что понял: всё, что мы ищем, ищет нас — просто мы не всегда узнаём своё имя в рукописях судьбы.

Тридцать дней я шёл по пустыне, где песок был мельче мгновений времени. На тридцать первый я увидел: вдали поднималась стена из пергамента. Она дышала. Страницы разворачивались и сворачивались, как жабры рыбы, вдыхая дымок веков. Я подошёл ближе и понял, что это не стена — это бок. Бок существа, составленного из текстов.


Саратан не имел глаз, но видел. Он видел через цитаты, через сноски, через забытые эпиграфы. Его тело было мозаикой из фрагментов: здесь латинская фраза из Августина, там китайский иероглиф с потрёпанного свитка, дальше — кровавое пятно на татарском манускрипте. Каждая буква была его клеткой, каждая строка — его жилкой.

Я протянул руку и коснулся его. Под пергаментом я почувствовал пульс. Он бился ритмом стихотворения, которое я никогда не читал, но которое знал всю жизнь. Саратан повернулся — если можно назвать поворотом то, что не имеет ни начала, ни конца — и открылся.


Внутри него было пространство, где слова становились трёхмерными. «Бог» возвышался как горный хребет, «время» текло серебряной рекой, «смерть» стояла в углу, облокотившись на косу, и читала газету. Я прошёл мимо неё, и она кивнула мне, как старая приятельница.

На полках — если можно назвать полками изгибы внутренностей — стояли книги, которых не существует. «История забвений» в трёх томах. «География невозможного» с картами стран, которые были придуманы, но никогда не забыты. «Библия ошибок» — каждая страница содержала только опечатки, но вместе они составляли священный текст.

Я взял одну книгу. Она была лёгкой, как дыхание мотылька. На обложке было написано моё имя, но перепутанное: буквы стояли в обратном порядке, как будто я читал себя в зеркале вечности. Я открыл — и увидел историю о том, как я пришёл сюда. Только в книге я пришёл не один, а с братом-близнецом, которого у меня никогда не было. Мы спорили о смысле пустыни, и он сказал: «Пустыня — это не место. Это время, которое застряло в горле». Потом он исчез, растворившись в букве «о».



Саратан двигался медленно, но неуклонно. Он полз по пустыне, поглощая всё, что несло время. Один раз он проглотил караван верблюдов, но выплюнул их через час — переварить живых он не мог, только мёртвых. Верблюды вышли изменёнными: их горбы были покрыты текстами на санскрите, а глаза светились строками из Корана.

Я жил внутри него семь дней. Каждый день я находил новую комнату. В одной стояло зеркало, которое отражало не тебя, а твою биографию, написанную рукой твоего врага. В другой — часы, которые шли вспять, но только когда на них не смотрели. В третьей — сад из бумажных цветов, которые цвели только тогда, когда кто-то читал вслух их названия.

На восьмой день я нашёл дверь. Она была сделана из обложек книг, которые никто никогда не закончил писать. Ручка — это была точка с запятой, застрявшая в предложении, которое начали говорить до рождения мира. Я открыл дверь и увидел:



Саратан не был существом. Он был предлогом. Предлогом «внутри», который забыл, от чего он должен был зависеть. Он блуждал по пустыне, ища своё существительное, но каждый раз, когда он его находил, существительное превращалось в глагол и убегало.

За дверью стоял человек. Он был одет в плащ из пустых страниц. Его лицо было чистым, как неписанная бумага. «Ты — следующий», — сказал он. Я не понял, следующий кем. Он протянул мне перо. Оно было тяжёлым, как вина предков.

«Пиши», — сказал он. «Пиши, чтобы он остановился. Саратан движется, пока кто-то не напишет его конец. Но каждый конец — это новое начало. Ты пишешь — он читает. Он читает — он растёт. Он растёт — он проглатывает. Он проглатывает — ты пишешь. Это и есть вечность, только написанная чернилами, которые не высыхают».



Я написал одно слово. «Конец». Но буквы перепутались и стали «Цекон?». Вопросительный знак вырос, стал крюком, и Саратан проглотил его. Он захлебнулся вопросом. Его тело задрожало, страницы зашелестели, как осенние листья в саду забвения.

Он начал сжиматься. Книги съёживались, слова сливались, буквы превращались в точки. Я видел, как весь его корпус уменьшался, становясь всё меньше и меньше, пока не превратился в одно-единственное слово, написанное на песке.

Слово было «я».



Я наклонился и поднял его. Оно было тяжёлым, как весь прожитый век. Я положил его в карман и пошёл обратно. Пустыня встретила меня молчанием, но теперь в этом молчании я слышал шелест тысяч ненаписанных книг.

Иногда, когда я закрываю глаза, я вижу его. Он всё ещё движется, но теперь — внутри меня. Он ползёт по моим венам, оставляя следы из слов, которые я никогда не смогу произнести. Он проглатывает мои воспоминания, но взамен даёт истории, которые я никогда не жил.

Мой дед был прав. Саратан не был библиотекой. Он был читателем. И теперь он читает меня. Каждый день я просыпаюсь с ощущением, что кто-то перелистнул страницу. Каждую ночь я засыпаю, зная, что завтра я проснусь немного другим — отредактированным, переписанным, переосмысленным.



В прошлом году я вернулся в пустыню. Я нашёл то место, где встретил его. Там росло дерево, которого не было прежде. Его листья были страницами, а плоды — точками с запятой. Я сел под ним и достал из кармана то слово. Оно стало тяжелее. Оно росло внутри меня, как зерно в почве.

Я положил его в землю. Через год я вернусь. Может быть, тогда я найду нового странника, которому расскажу эту историю. Или может быть, я найду только след из букв, ведущий в никуда. Но это неважно. Важно только то, что история не заканчивается. Она просто переходит из рук в руки, из уст в уста, из книги в книгу, из Саратана в Саратана.

Потому что Саратан — это не существо. Это процесс. Это то, как слова нас находят, когда мы думаем, что находим их. Это то, как истории пишут нас, когда мы пытаемся написать их.

И теперь, когда вы читаете это, он уже движется к вам. Он уже читает вас. Он уже проглатывает ваши воспоминания, чтобы дать вам историю, которую вы никогда не жили, но которая всегда была вашей.

Добро пожаловать в Саратана.