Елизавета Первая Тюдор - Сонеты

Уильям Шекспир - Мановением пера

1.
From fairest creatures we desire increase,
That thereby beauty's rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:

But thou contracted to thine own bright eyes,
Feed'st thy light's flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thy self thy foe, to thy sweet self too cruel:

Thou that art now the world's fresh ornament,
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content,
And, tender churl, mak'st waste in niggarding:

Pity the world, or else this glutton be,
To eat the world's due, by the grave and thee.

Пусть самые красивые цветы
Не увядают в мае никогда,
Но отцветает облик красоты,
Вновь расцветая в молодых ростках.

Однако мой красивый яркий взгляд
Не согревает никого теплом,
Губя бесплодием цветущий сад
Безжалостно в цветении своём.

Мой нежный цвет, пообещав весной
Украсить мир весь дивной красотой,
Падёт бутоном мёртвым на гроб мой,
Старухи девственной, за упокой.

Помилосердствуй, или пустоцвет,
Клянусь, украсит мой могильный склеп.

2
When forty winters shall besiege thy brow
And dig deep trenches in thy beauty’s field,
Thy youth’s proud livery, so gazed on now,
Will be a tattered weed, of small worth held.

Then being asked where all thy beauty lies—
Where all the treasure of thy lusty days—
To say within thine own deep-sunken eyes
Were an all-eating shame and thriftless praise.

How much more praise deserved thy beauty’s use
If thou couldst answer "This fair child of mine
Shall sum my count and make my old excuse",
Proving his beauty by succession thine.

This were to be new made when thou art old,
And see thy blood warm when thou feel’st it cold.


Лишь сорок зим в лицо тебе дохнут,
Избороздив морщинами чело,
Худой былинкой сгинет на ветру
Твой пустоцвет, и больше ничего.

И спросишь ты: где красота твоя?
Куда её вся сила утекла?
У старых глаз и своего стыда
За молодость сгоревшую дотла.

О, если б только ты могла сказать:
«Моя кровиночка, дитя моё
Утешит в старости родную мать!»
Подумай ты чуть ранее о нём,

Была б ты юной в старости своей
Согрета жизнью на исходе дней.


12
When I do count the clock that tells the time,
And see the brave day sunk in hideous night;
When I behold the violet past prime,
And sable curls all silver’d o’er with white;

When lofty trees I see barren of leaves
Which erst from heat did canopy the herd,
And summer’s green all girded up in sheaves
Borne on the bier with white and bristly beard,

Then of thy beauty do I question make,
That thou among the wastes of time must go,
Since sweets and beauties do themselves forsake
And die as fast as they see others grow;

And nothing ‘gainst Time’s scythe can make defence
Save breed, to brave him when he takes thee hence.

Когда последние лучи дневные
Пылают ало из последних сил,
Фиалки глазки на меня живые
Печально смотрят из своих седин…

Когда деревья мне являют сирость,
Где в летний зной лежал в тени пастух,
И осень вдруг, снопами закружившись,
Уносит с поля ароматный дух…

Я с умирающей красой страдаю,
Не в силах ночи страшной пережить,
Желая вновь цветам проснуться в мае,
И смерть в цветенье снова победить...

На жатве жизни время косит всё,
Но к молодым благоволит оно.