Фуга смерти Пауля Целана пер. Иды Лабен

Стихотворение «Фуга Смерти» Пауля Целана, написанное в 1945 году и впервые опубликованное в 1947-ом, — одно из известнейших поэтических произведений о Холокосте в мировой литературе.  Его специфическая цельность проистекает из того, что Целан действительно попытался совместить два жанра – поэтический и музыкальный, удвоив за счет этого силу воздействия текста и придав ему неповторимую уникальность. Текст имеет сложную внутреннюю мелодическую архитектонику. Как отмечает Михаил Гаспаров, "структура 'Фуги смерти' действительно имитирует музыкальную форму фуги с её повторяющимися темами и контрапунктами" (Гаспаров М.Л., "Очерк истории европейского стиха", 2003).

Перемежающиеся повторы и прежде всего центральный рефрен, завершающий текст, создают эффект нарастающего ужаса. Эмиль Крупник подчеркивает: «Музыкальное название неслучайно – Целан использует структурный принцип фуги, хоровое многоголосье вокруг центральной, осевой темы», – массового убийства.

   Центральная смысловая антитеза стихотворения — между высокой немецкой культурой и нацистским варварством — выражена через постоянное упоминание образа Маргариты, это одновременно и имя возлюбленной антигероя, и имя главной героини «Фауста» Гете. Высокий романтизм и сентиментальная любовь фашиста не мешают ему садистически издеваться над беззащитными людьми.  В то же время образ гетевской Маргариты символизирует немецкую культуру, это её женская ипостась, идеал красоты и женственности.  Здесь узловой контрапункт: Маргарите противостоит другой идеал высшей женственности, но из древней еврейской культуры и поэзии – Суламифь. Как пишет Жан Болак, "Маргарита из 'Фауста' Гёте становится символом немецкой культуры, а Суламифь из библейской 'Песни песней' — символом еврейства". (Болак Ж., "Целан и невозможность свидетельства", 2005).  Однако одна из красавиц воспета, а другая – мертва, сожжена, вернее, сожжены тысячи и миллионы суламифей, которых репрезентирует целановская Суламифь. Как отмечает Леонард Олшевски в The Holocaust in Literature (2003), «Суламифь — это голос еврейской традиции, чья красота и духовность уничтожаются в печи» (Olszewski, 2003, p. 89).
Барбара Видеманн в статье «Paul Celan’s Todesfuge: A Poem of Contrasts» (2002) подчёркивает, что «Маргарита и Суламифь — это не просто имена, а символы культурного разрыва, где немецкая романтика сталкивается с библейской традицией, уничтоженной нацизмом» (Wiedemann, 2002, p. 127).
По мнению Ольги Седаковой, в этом противопоставлении заключена вся трагедия европейской культуры XX века: как могла страна Гёте, Канта, Бетховена породить Освенцим?

Особое внимание заслуживает образ палача — "германского маэстро". Александр Белобратов отмечает, что оригинале Целан использует выражение 'der Tod ist ein Meister aus Deutschland' — 'смерть это мастер из Германии', что создает ужасающий образ палача как виртуозного исполнителя. Образ Мастера фигурирует и в переводе Евг. Витковского.  Однако в ряде других переводов этот образ передан как «немецкий маэстро» (В. Куприянов), «германский маэстро» (Ида Лабен), и эта версия представляется более точной, ведь речь идет о Фуге, исполнении музыки, а палач дирижирует этим инфернальным оркестром. Образ «германского маэстро смерти» усиливает эту музыкальную метафору, представляя смерть как дирижера, управляющего оркестром уничтожения. Это подчеркивает систематичность и организованность нацистского геноцида, превращая его в извращенное произведение искусства. В переводе И.Лабен он одновременно приказывает "играйте нежнее" и "скрипки касайтесь печальней", что создает кошмарное сочетание эстетики и насилия.

Основные смысловые и структурные особенности оригинала заключаются в создании Целаном особого внутреннего пространства текста, позволяющего раскрыть главный «контрапункт» Фуги: здесь развернуто трагическое противоречие высокой германской культуры, превращенной нацистами в духовно-рациональное обоснование массового убийства. Ощущение особого замкнутого пространства стихотворения (напоминаюющее замкнутость гетто) создается рядом действенных приемов: снятие знаков препинания; многочисленные повторы, в том числе и основной рефрен, завершающий стихотворение трагическим аккордом;  образ евреев, вынужденных готовить себе могилу в небе, так как их вытесняют с земли.

Целан писал на немецком — это создавало напряжение. «Как найти слова для "того, что случилось", как сам Целан именовал событие холокоста? — задавался вопросом его английский переводчик. — Как продолжать говорить через "тьму смертоносных речей" на родном материнском языке, который внезапно обернулся языком убийц твоих родителей?» (Celan P. Selected Poems and Prose / Trans. by John Felstiner. N.Y.; London: Norton, 2001. P. XXI). Теодор Адорно, первоначально утверждавший, что "писать стихи после Освенцима — это варварство", позже пересмотрел свою позицию именно после знакомства с поэзией Целана, признав, что "непреходящее страдание имеет право на выражение" (Адорно Т., "Негативная диалектика", 1966). Жак Деррида видел в стихотворении «деконструкцию немецкого языка» — Целан «переплавляет» язык палачей в язык жертвы (Шибболет для Пауля Целана, 1986).

Перевести «Фугу смерти» — значит столкнуться не только с лингвистической сложностью, но и с нравственной дилеммой: как говорить о том, что по определению невыразимо? Как передать ужас, не превратив его в эстетизированный жест?

*  *  *

Фуга смерти. Пауль Целан

Черное млечиво рани мы пьем вечерами
Пьем его утром и в полдень мы пьем и ночами
И пьем мы и пьем мы
Мы в небе копаем могилу себе – там не будет нам тесно
Тот, кто в этом доме живет, – он змей заклинает он пишет
Он пишет, когда вечереет, в Германию письма
О, золото кудри твои, Маргарита
Закончит письмо и выходит из дома под звездное небо он свистнет собак подзовет
Свистком он евреев зовет:  могилу в земле себе ройте
И пойте пока, а позже черед танцевать

Черное млечиво рани мы пьем среди ночи
Пьем его утром и в полдень и пьем вечерами
И пьем мы и пьем мы
Тот, кто в этом доме живет, – его слушают змеи он пишет
Он пишет, когда вечереет, в Германию письма
О, золото кудри твои, Маргарита
Пепел кудри твои, Суламифь
Мы в небе копаем могилу себе - там не будет нам тесно
Кричит он, нет, ройте в земле, да  поглубже - одним, а другим – играйте и пойте
Хватается за кобуру, там железо блеснет, выкатит в гневе глаза, они у него голубые
Глубже вонзайте лопаты одни, а другие играйте живее

Черное млечиво рани мы пьем по ночам
Пьем его полднями утрами пьем вечерами
И пьем мы и пьем мы
Тот, кто в этом доме живет, золото кудри твои, Маргарита
Пепел кудри твои, Суламифь,  его слушают змеи

Кричит, смерть играйте нежнее, Смерть - это германский маэстро
Кричит, скрипки касайтесь печальней,  как  в воздухе дым уплывает
Туда, к облакам, там могила для нас, там не тесно

Черное млечиво рани мы пьем по ночам
Пьем его полднями Смерть это германский маэстро
Пьем вечерами и утром и пьем мы и пьем мы
Смерть это германский маэстро, глаза у него голубые
Он шарик свинцовый припас для тебя вы встретитесь точно

Тот, кто в этом доме живет, золото кудри твои, Маргарита
Он травит собаками нас и в небе нам дарит могилу
Его слушают змеи Смерть мечтатель, германский маэстро

Золото кудри твои, Маргарита
Пепел кудри твои, Суламифь

пер. Ида Лабен