Шекспир, сонет-107

     Not mine own fears, nor the prophetic soul
     Of the wide world, dreaming on things to come,
     Can yet the lease of my true love control,
     Supposed as forfeit to a confined doom.
     The mortal moon hath her eclipse endured
     And the sad augurs mock their own presge,
     Incertainties now crown themselves assured,
     And peace proclaims olives of endless age.
     Now with the drops of this most balmy time
     My love looks fresh, and Death to me subscribes,
     Since spite of him I'll live in this poor rhyme,
     While he insults o'er dull and speechless tribes.
     And thou in this shalt find thy monument,
     When tyrants' crests and tombs of brass are spent.


     Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
     всего мира, воображая грядущее,
     все же не могут определить срок моей истинной любви,
     полагая ее ограниченной роковым пределом.

     Смертная луна пережила [испытала] свое затмение,
     и мрачные авгуры смеются над собственным пророчеством;
     то, что  было неопределенным, теперь  торжествует [венчается  короной], став надеждой,
     и мир провозглашает оливы на вечное время.

     Теперь, с каплями этого целительнейшего времени,
     моя любовь выглядит свежей, и Смерть мне подчиняется,
     так как вопреки ей я буду жить в этих бедных стихах,
     пока она злобно торжествует над тупыми и безъязыкими племенами.

     И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
     когда гербы и гробницы тиранов истлеют.

++

Ни мой сугубый страх, ни ворожба,
Ни главные пророки всей вселенной
Не знают, что возьмёт моя душа
С собою за порог от жизни тленной.

Луна прошла затмение своё,
Смеются вслед ей ложные авгуры,
Откаркало тупое вороньё,
Поют весну хмельные трубадуры.

Целительное время молодит,
Любовь свежа и Смерти не подвластна,
Беде назло – в стихах живёт пиит,
Пока в рабынях лишь немая раса.

Залог бессмертья в творчестве моём,
И от тиранов я навек спасён.

++