После лекции

Аня, студентка четвёртого курса академии живописи, ваяния и зодчества, зашла в кабинку уборной, закрыла за собой дверь - и расплакалась. Она специально шла туда затем, чтобы расплакаться: у неё была такая цель. Для этого она шла долго, поднимаясь высокие три этажа по лестнице после прослушивания лекции по истории философии.
Эта лекция была вводная, а именно во время вводных лекций образованный и умный преподаватель с открытым сердцем может сделать с сердцем студента всё, что захочет (или даже то, что не захочет), потому что предметы первых, вводных лекций - самые искренние и заботливые, и всё, что во время них говорится - поражающее, завораживающее и откровенное: оно как будто на полях всего курса и содержет ключ к увлекательному миру сокровенных чувств и неформальных, подлинных измышлений преподавателя.
Потресение не миновало сердце четверокурсницы Ани. Она зашла в единственное в центре Москвы уединённое место и плакала, но  зачем она плакала, она понимала очень смутно. Чувства были самые опрокинутые, и будущее, казалось, не сможет настать без разрешения какого-то очень важного вопроса, но какого - было не известно. Мирное гнездо беспечной Аниной души, где покоились ясность и удовлетворение ответами на самые разнообразные вопросы, было разорено философией. Силы голодного организма были истощены, и истина не искалась, а только оплакивалась.
Смутно наплакавшись и исчерпав эмоцию душевного потрясения, Аня вышла из кабинки, умылась и отправилась, не разрешённая, полная таинственной печали, в мастерскую.
В мастерской четвёртого курса наклонные потолки поражали высотой, мечтательно напоминавшей о небе, и даже окна в потолке показывали движение облаков, но пыльный, нечищенный пол был беспорядочно заставлен имуществом студентов: деревянными мольбертами, холстами на тонких подрамниках, кастрюлями с желатином, разноцветной мелочью и бесформенными пакетами формата "А1": в них из жадности хранилось добро, бессмысленное для своих хозяев и больше похожее на мусор, чем на полезную утварь. Обычно Аня сердилась на недостаточный порядок и журила за него одногруппников, но теперь он показался ей понятным и естественным, как будто происходил изнутри неё.
Саша, юноша конкретный и свободный от абстрактных мучений, сидел в пустой середине мастерской над покупками из магазина Красный Карандаш, когда Аня прошла мимо него и без сил опустилась на стул, оставшись перед Сашей в оцепенении, как перед захватывающим представлением. Она была полна собственных, внутренних мыслей, но Саша, найдя рядом живого слушателя и ошибочно чувствуя внимание к себе, обратился к ней со своим горем:
- Смотри, Аня! - он указал на небольшое колличество купленных художественных материалов, - Вот это всё стоит семь с половиной тысяч! Ещё на первом курсе всё это стоило бы три с половиной! Ну, или три семьсот... Но не больше! Как дальше жить с такими ценами, Аня!?
Он обернулся к ней, потому что рассматривал до этого длинную ленту чека, и серьёзно произнёс: Как дальше жить?..
Он посидел немного над преобретённым добром, потом встал, вздохнул, собрал рукой немытые кисти с рабочей табуретки и вышел из мастерской.
Аня подумала, что, должно быть, Саша тоже пошёл плакать над своим вопросом, только его вопрос ему известен - он сам назвал его вслух перед ней и новыми дорогими кисточками.
Ане стало легче после слов Саши. Он был добродушный и серьёзный юноша, увлекался историей разных стран и технологией живописи, был обыкновенно остроумен, бодр и не смущался теми важнейшими внутренними движениями сердца, которые люди обычно называют пустяками.
Он жил твёрдо и уверенно, как отважный капитан, который имел своё судно и вёл его, куда захочет. Аня жила как матрос на чужом корабле, который любил плавать и любоваться простором, но боялся и не знал, чего ждать от огромной воды и переменчивой стихии, и уж точно не стал бы у штурвала. Аня хотела бы найти в этой стихие добро и доверять ей, но не могла и мучилась этим, а Саша не ставил себе такой проблемы, потому что жил покорителем бушующих сил действительности, злых и добрых.
Между ними была ещё и иная разница, которая наиболее существенно отличала их друг от друга. Саша думал, что будет жить на земле вечно, вернее жил так, как будто собирается жить вечно, из-за чего не тратил внутренних сил на напрасные подчинения своего отношения к философии своим космическим и эсхатологическим взглядам: их не существовало за ненадобностью. Аня знала, что её жизнь, как жизнь всякого человека, подчинена единственной истинной цели земного существования, и что рано или поздно она умрет для мiра и окажется жить вечно с Господом Богом, в любви или ненависти к Нему - в зависимости от того, как успеет изменить и настроить свою странническую жизнь - и
жила с этим знанием твёрже и крепче, чем жил Саша.
Поэтому Аню не приводила в отчаяние невозможная цена "араратской зелёной", хотя со стороны она пугалась истратить на неё всю свою стипендию. Она считала цены на предметы досадным условием жизни на земле, на которой не нужно было задерживаться и на которой не обязательно должно быть удобно. Но чем задела Аню философия?..
Найдя на стуле отдых, Аня с бессильной радостью сидела так, когда Саша вернулся и положил на табуретку десять мокрых вымытых кисточек. Саша был сердобольный человек и, заворачивая кисти, сочувственно улыбнулся уставшей озадаченности Аниного круглого лица. Аня увидела это и решила, что Саша добрый, определённый и вечный, как все люди, и поэтому - лучше любой человеческой философии, зачем бы она не нужна была.