8-2

Неучастие в жизни… С огромной горечью пишу я эти слова. Нет, нет, за ними сами по себе, как в посудинах для фотографий, уже вследствие развития технического прогресса не проявляются ослепшие и израненные в афганских горах бойцы, не замечаются идущие в начале широкого проспекта горбун и горбунья и не пугают выходящие под лучами ослепительного солнца из своих скитов старцы, приветливые, как правда. Даже дети, заблудившиеся в густом лесу, но уже привыкающие к опушке, уже не могут считаться неучаствующими в чём-либо.
Конечно, я не хочу стать павианом для древних египтян, но моё неучастие в жизни, конечно, было аутистическим. Оно всегда привлекало на свою сторону различные симптомы как позитивного, так и негативного спектра. Не иначе как параноидальный страх при общении со сверстниками вскоре выключил меня из участия в детских играх, да и само моё появление (а мне было 9-10 лет, а началось в 5 лет) в крохотном дворе ул. Новостройка давалось мне тяжело. Мне казалось, что между мной и миром существует некая незримая преграда, похожая на пласт огромного стекла. Любые действия людей временами мне представлялись чуждыми и непонятными. Впрочем, из-за подавления собственного «я» я жил как бы в тумане, и до 4 класса школы являлся жалким, и, по-видимому, ущербным ребёнком. Уже тогда я что-то понимал об отсутствии у себя какого-либо приемлемого будущего. Когда в 5 классе я был заперт в нефункционирующем женском туалете 1-го этажа 4-этажного здания (1954 год) школы, я осознал на несколько мгновений понятие «отчаяние» и бессильную ярость, соединённую с ним. К этим дням симптом «отгороженность», каким-то образом сросшийся с симптомом «абулия», заставлял меня держаться на расстоянии от девочек, что привело в старших классах к неправильному восприятию меня как гордеца. Страх перед ними достигал в 9 и 10 классах такого уровня, что все перемены я проводил на 1-м этаже, среди младшеклассников. Не помню случая, свидетельствующего о моём посещении школьной столовой. После событий в женском туалете я перешёл из 5А в 5Б. Это мало изменило мою жизнь. Помню, что мне помогали товарищи: Алексей Морев и Игорь Криков. Помню, что уже в 8 классе меня очень редко замещали деперсонализационные «вставки» в сознание, приводившие в ужас от расплывчатости собственного «я». Почти лишённый характера, я, естественно, не мог бороться с этим скопищем проявлений психической болезни. Я понимал, что дальнейшее наличие меня среди людей станет для меня адом, но не представлял, как утвердиться в «неучастии в жизни».