2-33 томск

Я когда-то хотел на случайном трамвае
через город, попавший в цветочный поток,
в яркий день, в удивительном, радостном мае,
как в траншее, промчаться на юго-восток.

Пусть трамвай был бы самый слепой и стеклянный,
самый стойкий и сеющий в воздух испуг,
самый пыльный, расписанный мелом и странный,
но похожий на старый и скромный сундук.

Я бы сел на него в пустоте. Я не смог бы
как-нибудь на него на окраине сесть.
Я однажды вошёл бы в его катакомбы
и вонзил бы его в заискрившую сеть.

Он вперёд бы поехал, не зная печали.
Он на каждой из лестниц имел бы замок.
Как в овраге, его бы деревья встречали
и, сомкнувшись, сжимали бы в пьяный комок.

С ним бы в гору я смог, как в тоннель, подниматься
и, качаясь, спускаться по новой горе.
Я бы взял себе имя лихого паяца,
но приехал я в горестный Томск в сентябре.

Помню, что-то я думал про домик из тины,
а когда с остановки я шёл на простор,
чьи-то дети, набрав переспелой малины,
по проезду вбежали в излюбленный двор.

И чуть-чуть, сквозь мелькнувший под светом автобус,
я заметил за робким, как солнце, стеклом
на пустой подоконник поставленный глобус
и чернильницы ясный, смолистый излом.

Этот блеск... Он напомнил мне смерть. Не годится
злобно верить в дошкольные грёзы веков.
Нет, по этим местам не промчит колесница,
но не сможет исчезнуть полёт облаков.